Дария Стар – Не сдавайся до рассвета (страница 15)

Музыка затихает, как выстрел в глухом лесу. Девочки замирают, как после последнего удара гонга. Финальная поза — у неё сильная, словно она победила. Не на сцене — в себе.

Я смотрю, как она выпрямляется, не вытирая пот. У неё горят скулы, дыхание сбито, но в глазах — та же сталь.

Арктическая. Без жалости. Без нужды быть одобренной.

Она не просит — забирает.

Слышу шёпот преподавателей, которые сидят на этом отборе:

— Эта вторая слева…

— Угу, — отвечаетседовласый мужик. — Заметная. Но слишком дикая. Не обучена. Сырые движения, нет выстроенности. Но если приручить…

Он делает паузу.

А я сжимаю кулаки. Так, что хрустит костяшка.

Если приручить.

Он смотрит на неё, как на трофей. Как на то, что можно сломать, переделать, вставить в витрину. А я вижу нечто другое.

Она не для витрины. Она — для арены. Настоящей. Где боль, кровь и слава. Где слабых ломают, а сильные горят.

Пока она уходит, я почти вскакиваю. Почти. Но удерживаюсь. На сцене появляется Лара. Но мне так на это плевать. Поэтому…

— Я отойду на минуту, — бросаю в сторону Мариса, вставая, как будто просто размяться.

Невинно. Легко. Почти.

— Зачем? — его тон ровный, но я слышу настороженность.

Он не дурак. Он чует, что я пошёл за ней.

— Просто пройтись.

Я ухожу, не дожидаясь ответа. Через коридор, через кулисы, сквозь толпу девушек и парней, как сквозь дым. Пульс — как после финального удержания. Мозг орёт: не лезь, не сейчас, ты сам говорил себе — никаких связей, никаких эмоций.

Но я уже иду.

Заворачиваю за угол — и вот она. Стоит у зеркала. Спина прямая, руки в бёдра, лицо в отражении — напряжённое, но гордое. Взгляд — в себя. Даже в тишине она будто звучит. В ней нет ни грамма «пожалуйста».

Я замираю. Секунду. Другую.

Мои шаги слишком громкие, и она замечает.

Разворачивается.

И наши взгляды сталкиваются в упор.

Как будто кто-то снова включил прожектор — только прямо в душу.

Она молчит. Не улыбается. Не ждёт.

— Сильный выход, — говорю, голос ровный. Но внутри меня — буря.

— Я никогда не сдаюсь, — отвечает. Просто. Хрипло. По-настоящему.

— Я это вижу.

И в этот момент — я понимаю.

Это не просто девочка с глазами цвета шторма.

Это опасность.

Для меня. Для всего, что я держал внутри под замком.

Она делает шаг назад. На автомате. Как будто чувствует, что во мне что-то трескается.

Я сжимаю кулак, чтобы не сделать шаг вперёд и не впиться в её пухлые губы, не запустить пальцы в шелковистые светлые пряди её волос, не притянуть её к себе так близко, чтобы дыхание смешалось, не выдать дрожью в голосе, как бешено стучит сердце, не сорваться, не признаться, не сгореть. Чтобы не выдать себя.

Она кивает. Разворачивается. И уходит. Не торопясь. Зная, что я смотрю ей вслед.

И я смотрю. До последней секунды. До поворота. До исчезновения.

Сегодня началась не просто новая война.

Она началась внутри меня.

Разворачиваюсь — и будто по сценарию сладкого сна: Лара летит ко мне с сияющей улыбкой, как фанатка после победы в главном событии. Ловлю её на лету, инстинктивно, как рефлекс на автопилоте. Подхватываю, вжимаю в себя, целую — не из желания, из ярости. Вгрызаюсь в её губы с той же силой, с какой срываюсь с трамплина на суплекс.

Мне не она нужна. Мне нужно заглушить. Перекрыть. Смазать лицо той, чьё имя не знаю, но чья тень въелась под кожу. Та другая — как фантом боли после травмы.

Глубже. Реальнее. Опаснее.

— Ух, ты так рад меня видеть, Мэт? — мурлычет Лара, с той своей фирменной улыбочкой, будто всё в мире на своих местах.

А у меня под кожей взрывчатка, уже горит фитиль. Я на взводе. Готов снести это гримёрное дерьмо до основания. Не от радости — от того, что в голове не она. Не Лара. А та. Чужая. Запретная. Та, что смотрела на меня так, как будто знала, что я тресну.

Я влип. По уши. И не в ту, что в моих руках. А в ту, что даже имени не оставила.

Чёрт.

Ева

Марис отвёз меня домой, как джентльмен из дешёвой драмы: молча, сдержанно, не задавая вопросов. Умница. Потому что, если бы он хотя бы слово выдавил — я бы вгрызлась. Я была как граната с выдернутой чекой: на грани, но всё ещё в кармане.

Я ввалилась в квартиру, как будто меня вышвырнули за кулисы на сцену после финального акта. Грим не смыт, платье на мне как на марионетке, а мозг скачет по потолку.

Легла на кровать, в одежде. Просто плюхнулась — без пафоса, как подстреленная птица. Не то чтобы я была уставшей. Нет. Меня распирало. До судорог. До внутреннего визга. Эти эмоции — как змеи под кожей: вьются, шипят, ищут выход. Я буквально ощущала, как сгораю изнутри. Полыхаю.

Кастинг. Пробы. Те, которые выворачивают тебя, как старую куклу — за волосы, за душу, за каждую микромимику. Я выложилась до дна, до хруста в позвонках, до дрожи в кончиках пальцев. И, чёрт побери, кажется, это сработало. Взгляды. Их лица после моего выхода — будто я не танцевала, а вскрыла им грудные клетки и оставила там своё имя.

Список будет сегодня вечером. На сайте. Вечером. Чёртово «вечером». Я сдохну до вечера.

Но не это меня добило.

Его взгляд. Вот что меня сожгло.

Этот багованный придурок с лицом, как у героя рекламы духов, но глазами человека, способного сжечь мир ради кайфа. Он смотрел на меня так, как будто вот-вот сделает что-то, о чём мы оба пожалеем. Или не пожалеем.

Возможно, мне захотелось поцеловать его.

Или придушить.

Или и то, и другое.

Я сама не знаю — выберите вариант, который вам ближе. Я пока ещё думаю.

Но инстинкт был один: бежать.

Интуиция, мой внутренний детектор катастроф, заорал — и я сделала ноги. Разум на автопилоте, тело дрожит, как перед выходом на бой.

А потом — визг. Девчонки, которые шли на кастинг следом, сорвали голос. Я остановилась. Потому что знала. Потому что почувствовала.

Я выглянула из-за угла. И, конечно.

В его объятия влетела длинноногая брюнетка, идеальная как реклама на билборде. А он... Он целует её так, как будто хочет выжечь из себя всё остальное. Губы — жадно, жёстко, с голодом. Как будто именно ей он хотел сказать то, что до этого кричал глазами мне.