Дария Каравацкая – Когда зацветает волчий коготь (страница 7)

– Да что ты тут заливаешь? Раз так оно всё, ты-то откуда здесь упала? Ты же не там. А такую песню начала, ля… Вы посмотрите! Говорю же, дурачье. Так и передай своей родне миадетской, что было бы всем проще и лучше, если б они все сдо…

Краснолицый не договорил. Эва, не помня себя от ярости, схватила его полупустую кружку и плеснула тому в лицо всё содержимое. Ее рука дрожала от распирающей ярости. В трапезной на секунду повисла тишина, затем раздались перешептывания и возмущенные крики. Липкая пряная жидкость залила мужику глаза, стекая по бороде. Он взревел от бешенства и боли, отшвырнув посуду. Его компаньон резко встал из-за стола. Эва инстинктивно отпрянула, но споткнулась о ножку лавки. Сильная, грубая рука краснолицего схватила ее за запястье, сжимая до боли, впиваясь ногтями. Она вскрикнула сквозь зубы.

– Амелинда! Родная, что случилось? – Голос Томаса, резкий и властный, разрезал гвалт. Он стремительно пересек зал, плавно встав между Эвой и разъярённым мужиком. Он возвышался над краснолицым, его осанка и холодный взгляд заставили мужчину мигом сесть обратно на лавку. Рука дипломата легла на плечо девушке, твёрдо защищая. Тот с красным лицом, вытирая глаза, бушевал. – Твоя баба с ума сошла! Облила меня ни за что!

– Ни за что, пф… – фыркнула Эва, выдирая руку из цепкой хватки. Боль в миг пронзила запястье. – Они оскорбляли…

– Молчи, – тихо, но с невероятной силой приказал Томас, не глядя на нее. Его глаза были прикованы к нападавшим. Взгляд был тяжёлым, изучающим. – Мы оплатим ваш счёт и весь ущерб. Всё разлитое, побитое – более не ваша забота. – Он сделал паузу, его пальцы слегка сжали плечо Эвы, будто предупреждая. Мужики всё ещё пылали, но что-то в тоне и осанке Томаса заставило их притихнуть. – А теперь слушайте оба… – Томас наклонился чуть ближе к краснолицему, его голос стал тише, но оттого только пугающе. – Я знаю, откуда вы. Откуда сбежали и куда едете. И знаю, что здесь неподалёку до сих пор ждут не дождутся двух дезертиров. Царскую казну обокрали, а золотых монет у них при задержании не нашли. Странно, да? – Он выдержал паузу, глядя, как кровь отливает от лица мужика, сменяя гнев животным страхом. – Возьмите эти медяки. – Томас бросил на стол три звонкие монеты, одна из которых была с едва заметным белым волком на гурте. Взгляд одного из мужиков в миг округлился. – Исчезните. Сейчас же. Пока я не передумал и не отправил гонца к ближайшим патрульным. С такими приметами вас найти – час работы.

Сперва они молча замерли. Затем мужики, бормоча что-то невнятное, схватили монеты и бросились к выходу, оставив на столе недопитые кувшины и остатки трапезы.

Томас отпустил руку с плеча Эвы, но тут же предложил ей свой локоть, сказав властное «пройдемся», не предполагающее выбора со стороны девушки. Она неловко взяла его за локоть, едва дотрагиваясь до складок дорожного черного камзола. Эва шла рядом с Томасом дрожа, чувствуя жгучую боль в запястье и леденящий стыд. Он вывел ее во двор, к колодцу, в прохладную ночную тишину, подальше от любопытных глаз. Отпустил руку. Его лицо в лунном свете казалось особенно мрачным.

– Они вас тронули? Ударили? – спросил он резко, его взгляд тщательно изучал ее, остановившись на запястье, где уже проступали красно-синие пятна от сильных пальцев и ногтей мужика.

– Всё в порядке, только схватили… – ее голос дрожал. – Они оскорбляли мою семью и мой город. Он сказал… Он сказал, что там живут…

– И что вы решили сделать? Доказать обратное своей пылкой речью? Как успехи? – Томас живо перебил ее. Эва опустила глаза вниз, подобно наказанному ребенку. Ей нечего было сказать, она прекрасно понимала, что поступила безрассудно. – Что делал Адам?

– Сидел за столом. Может, он не заметил потасовку сразу… – Эва хотела добавить, что Адам в это время был в своих странных мыслях. Она четко помнила, как его взгляд был направлен вдаль, словно он видел там что-то, чего не видел никто. Но решила оставить такое наблюдение при себе.

– Не заметил? – Томас сжал кулаки, его скула резко дернулась. – Тибаль – гвардеец! Это его обязанность – заметить. Его «не заметил» чуть не стало угрозой для вас и для всей миссии! – Он резко выдохнул, пытаясь взять себя в руки. Его взгляд вновь коснулся ее запястья. На долю секунды в его лице мелькнула жалость, но тут же погасла, сменившись спокойным непроницаемым видом. – Приложите что-нибудь холодное к руке. – Он отвернулся, заговорив ровно, но невероятно устало. – А теперь слушайте меня внимательно, «Амелинда». То, что я скажу сейчас, вам точно не понравится. Но я всё равно скажу. Вы поступили безрассудно. Лезть в разговор беглых каторжников, провоцировать их на скандал, рисковать быть опознанной, избитой, а то и того хуже.

– Каторжников? – ногти Эвы впились ей в ладони, сдерживая нарастающий страх.

– В следующий раз, когда вам захочется поспорить с пьяным мужиком, проверьте, нет ли у него наколок на костяшках пальцев или следов от кандалов…

– И всё же они унизили мою семью! А затем и всех жителей Миадета, – вырвалось у Эвы, слезы наконец подступили к глазам. – Разве я могла промолчать?!

– Да! – Его ответ прозвучал как удар. – Промолчать! Потому что вы сейчас – не Эвтилия Бовель из Миадета. Вы – часть дипломатической миссии короны Бертена. Большинство гостей «Ключиков» давно догадались, что мы едем из Дункая, а наиболее разумные смекнули по нашему виду, что мы едем из дворца. Каждое ваше слово, каждый жест – это их мнение о нас, о царе, о государстве, которое эти люди составляют прямо сейчас в своих умах после вот такой мимолетной встречи с нами. А затем они понесут это мнение дальше, в свои города и села. Вы хотите, чтобы по трактирам пошла молва, что особа из царской столицы чуть не подралась с пьяными дебоширами, защищая честь политически спорного оккупированного города? Это безрассудство для дворянина, для политика – смерть. Наша задача – быть безупречными, незаметными, благородными и тихими. Не нарываться. Не обливать людей хмельным. Иначе… – Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. – Иначе вы станете угрозой миссии. И я буду вынужден оставить вас здесь, вернув с попутчиками в Дункай. Долго ли вы там задержитесь после такого? – Он не ждал ответа. – Приложите холодное к руке. И ложитесь спать. Завтра рано утром встаем.

Эва стояла во дворе, дрожа от обиды, стыда и страха. Боль в запястье пульсировала. Слёзы наполнили глаза, но она старательно скрывала их от дипломата. Что-то заставило его вновь развернуться к девушке. Лунный свет подчеркивал не только достоинства внешности, но и его мрачные тени под глазами. Когда Томас вновь заговорил, его голос потерял ту непробивную строгость, став более… человечным.

– Ваш поступок, в каком-то смысле, делает вам честь. Это смело и многое говорит о вашем чувстве преданности родным землям. При других обстоятельствах я бы поступил также, – он запустил пальцы в свои чёрные густые волосы, затем добавил: – К счастью, это не худшее, что могло произойти с вами сегодня. И я уверен, вы понимаете, почему я вынужден был провести с вами всю эту нравоучительную беседу. В пути мы играем свои роли. Можете молчать, как Адам. Мой способ вам вряд ли подойдёт, ищите свой. Давайте попробуем обойтись в пути без драк с бандитами. И прошу, будьте осмотрительнее с напитками.

На этих словах дипломат Сен-Мор оставил легкий поклон на прощание, развернулся и ушел в трактир. Он был прав. Ужасно, невыносимо прав. Ярость Эвы поставила под удар не только ее жизнь, но и всю миссию. Она подошла к колодцу, зачерпнула пригоршню ледяной воды и прижала мокрую ладонь к воспаленной коже. Холод притупил боль. Девушка смотрела на освещенные окна трактира, за которыми слышались смех и музыка. Там был Адам, который не защитил. Там был Томас, который защитил, но унизительно отругал. Там были люди, для которых родной Миадет был просто притоном уродов.

Она поднялась в свою комнату. За дверью бушевала музыка, но здесь царила гнетущая тишина. Разбирая вещи, чтобы сделать перевязку запястья с лечебным бальзамом, ее пальцы наткнулись на маленький пузырек из темного стекла, спрятанный в глубине сумки с инструментами. «Ночная тень». Бесцветная, почти без запаха жидкость на основе корня мандрагоры. Капля – глубокий сон. Три капли, и сон станет вечным. Ее рука дрогнула. Она смотрела на пузырек, этот крошечный, холодный символ абсолютного контроля, абсолютной защиты. И абсолютной тьмы. Мысли о Миадете, о сестре, о родителях, запертых, как крысы, о морхеймских солдатах у их ворот внезапно поглотили целиком… Холодная ярость смешалась со страхом. Отнимать чужую жизнь – это неправильно. Кому бы она ни принадлежала, но… Что, если «Тень» станет единственным способом защитить себя и свою семью? Уж лучше притворство и игры дипломата, чем это.

И все же с пузырьком в руке она чувствовала себя чуть сильнее. Чуть спокойнее. Она бережно положила его обратно, в самый дальний угол сумки, с надеждой, что никогда не придется им воспользоваться. Но знать, что он есть… было необходимо.

Обработав запястье, она погасила свечу. В темноте, под шум голосов снизу, она думала о словах Томаса. «Безупречными. Незаметными. Благородными. И тихими». Может, ей и правда лучше молчать, как Адам? Или… учиться врать и выкручиваться, как Томас? Как вообще можно притворяться другим человеком, которым ты не являешься? Эва не понимала. Знала лишь, что путь в Морхейм ощущался теперь еще длиннее и опаснее. И она теперь была готова на многое, чтобы пройти его до конца. Для Бертена. Для себя. Возможно, даже для Миадета. Теперь она знала: чтобы быть «безупречной, незаметной, благородной и тихой», ей придется надевать маски и знать, что в сумке лежит «Ночная тень», дающая жуткую силу. И покой.