Дария Каравацкая – Когда зацветает волчий коготь (страница 2)

– Матушка Ноэль, вы посидите здесь, я принесу вам бальзам. – Эва направилась в кладовую, хотя нужный бальзам давно был подготовлен на комоде. Сейчас она была готова сбежать куда угодно, лишь бы оказаться от бесконечных сплетен о каждом жителе дворца подальше. Но голос Ноэль все равно доносился сквозь двери кладовой.

– …Вы главное послушайте, как он мне это сказал! «Золотой лучик души моей», с придыханием! Вот вы думали прежде, что наш советник Бруэнс такой чуткий и романтичный человек? И это в свои почти пятьдесят! Ох, тяжело ему сейчас. Поговаривают во дворце, что Морхейм снова распоясался. Может, и война скоро случится… Хоть бы наш дорогой Бруэнс не допустил этого, вместе с Владыкой и Советом, конечно…

– Война? – Сердце Эвы на миг дрогнуло. Девушка замерла на пороге кладовой. – Откуда такие известия?

– Так один наш город приграничный, Миадет, говорят, снова окружён. – Ноэль махнула рукой. – Но я-то точно не знаю, так просто. Слышала… А вы откуда к нам приехали, не оттуда ль?

– Из Миадета… – вырвалось у Эвы.

– Ах, заюшка! – Кормилица от неожиданности закрыла рот руками. – Не слушайте тётку! Я ж так, то там услыхала, то тут. Ждём официальных вестей, да не берём все эти бредни в голову, как всегда… А вы что там, закончили уже? – Она поспешно стала спускаться со стола. – Спасибо, милая. Даже чутоньку меньше болит. Ну, всего хорошего, пока-пока! – Матушка Ноэль поцеловала Эву в щеку на прощанье, но на пороге обернулась: – Так а что нагадали-то вам? Про любовь-то.

– Что моя судьба – это молодой светловолосый мужчина с россыпью веснушек на лице, – Эва ответила с нарочитой легкостью и легким смешком. – И только с ним я обрету и любовь, и счастье, и покой, и так далее, и так далее…

– Н-да, – разочарованно протянула Ноэль, – а я ожидала чего-то более… пикантного. Ну всё, ладушки, я пошла, милая.

Дверь закрылась. «Молодой светловолосый мужчина с веснушками…»... Здравый рассудок Эвы твердил, что сплетни о Миадете – вздор. Если бы случилось что-то ужасное, сестра непременно бы написала ей. Еще совсем свежее письмо лежало в бюро, вскрытое сегодня до завтрака. Но почему-то в голове всплыл не Миадет, а… Лекарня, место, где она обучалась своему мастерству. И тот самый «светловолосый с россыпью веснушек» – Зейн Вальроз. Она совершенно точно знала, что все эти гадания и предсказания – чушь и вздор! Но внутри что-то наивно и трепетно верило, что ее первая влюбленность и есть та самая истинная судьба.

К щекам жгуче подступила краска. От стыда, от злобы к себе же! Как же она тогда так глупо решила, что сможет заинтересовать его! Не давалось ей никогда эта роль игривой и кокетливой барышни. Ни с соседскими мальчишками в поместье, ни уж тем более в Лекарне. Пока одни дамы хлопали ресничками, кружа головы юношам, Эва смотрела на них с ноткой зависти. Нет, она не была угрюмой или уродливой. Скорее даже наоборот. Но тонкости кокетства и флирта были выше ее сил. Как назло, невинное девичье сердце втрескалось в этого хитреца, мастера очаровывать дам и получать даже от наставников желаемого – Зейна. Он так ловко перекладывал свою учебную рутину на других взамен на теплые слова. И замечал ее только тогда, когда искал напарника для опытов в мастерской снадобий. Ох, как же она искренне надеялась, что их «партнерство» в приготовлении бальзамов – начало чего-то большего! И как болезненно разбились сладкие фантазии, когда она догадалась, что он лишь пользовался ее умом и навыками, чтобы самому наслаждаться своим свободным временем, сваливая скучную грязную работу на чужие плечи.

Глупость, какая жалостливая глупость! Сейчас Эва лишь устало усмехнулась над своими же мечтами о случайной встрече с Зейном, где он наконец «увидит ее настоящую ценность и душевную красоту». Ее ценность была здесь – в ремесле, в знании трав, в умении спасать жизни. Именно сюда Эва шла упрямо и гордо несколько лет. И дошла не абы куда, а до самого дворца царя! Эта жизнь, пусть без толп женихов, без Зейна Вальроза, без смазливых графов и влюбленных баронов, но полная значимости и уважения, ее полностью устраивала.

Чтобы все-таки успокоить мысли, она достала письмо сестры из дубового бюро:

«Дорогая Эва. Спасибо тебе за беспокойства, с нами всё хорошо. Мигрень мамочку больше не тревожит. Но она по-прежнему делает компрессы из смолы и каких-то вонючих капель. Услышала в городе, что так лечатся в Дункае, и всё, ее не переубедить больше. Отец наш в полном здравии, проводит всё время в своих бумагах, его торговля идет по силам славно.

Мы с супругом пока живем здесь, со всеми, в Миадет. Нам так удобнее и проще. Сама понимаешь, пока он с нами, мы под защитой, к нам его сослуживцы морхеймские не полезут. Да и сейчас он стал чаще дома бывать, настали времена поспокойнее, видимо.

Как я счастлива с ним, Эва! Он называет меня красивой и очаровательной. И знаешь, наша мамочка была права, когда говорила, что любовь к мужчине не нужна для счастья в браке. Мне сейчас так хорошо, что я теперь верю, что именно в браке его и полюблю.

Надеюсь, ты во дворце тоже присмотрела себе партию. Родители больше не интересуются твоими успехами, отец считает, что ты безнадежно одинокая. Но я верю, что какой-нибудь камердинер на тебя обязательно обратит свое внимание, ты у нас все-таки хорошенькая. Не краше меня, конечно, но тоже достойная. Не забывай улыбаться и, прошу, научись молчать – мужчины такое любят. Поверь замужней женщине. Целую, обнимаю! Твоя Рамина».

«Времена поспокойнее пришли». Сейчас это звучит как припарка для души. Матушка Ноэль, возможно, что-то перепутала. Девушка убрала письмо и решила присесть за бюро, внести расходы на травы в учетную книгу.

Ее покои в Западном крыле формально числились за прислугой, но были гораздо лучше. Три комнаты! Настоящая роскошь для лекаря. Главная комната служила и кабинетом, и приемной. К ней примыкала небольшая, но идеально организованная кладовая. А за плотной дубовой дверью скрывались маленькая спальня и дамская комната. Эва усмехнулась, глядя в сторону спальни. Дамская комната… Звучало так изящно, навевая мысли о будуарах с туалетными столиками и флаконами духов. Но на деле же это помещение давно превратилось в импровизированную операционную. Именно там она промывала самые грязные раны, вправляла вывихи и принимала роды. Запах крови и обеззараживающих отваров давно вытеснил ароматы цветочных масел и парфюма.

В самих покоях всё дышало чистотой. Стены, выкрашенные в светлый, нежный бирюзовый цвет, гармонично сочетались с видом из высокого окошка на царский сад. Рядом с этим окном стоял крепкий невысокий стол из тёмного мореного дуба, застланный грубым, но чистым холстом. Здесь она выслушивала стенания, осматривала хвори, накладывала повязки. Рядом, на подносе, лежали верные слуги: иглы из гибкого китового уса, заточенные острые скальпели, щипцы разной меры и ножницы в потёртом кожаном чехле. У самого входа притулилась невысокая скамья из светлой липы с мягкой подушкой, где обычно ютились ожидающие больные. Её подлокотники уже лоснились от прикосновений всех этих взволнованных рук.

Как же приятно было заниматься спокойным и умиротворяющим делом здесь, в своей светлице!

Эва прошла мимо массивного шкафа, туго набитого книгами и свитками, к своему бюро. Сделав шаг, она остановилась у двери в спальню. Комнатка за ней была невелика и проста – чего ждать от места, где лишь спят урывками? Она решила сменить свое зеленое платье с белоснежным фартуком, которое она надевала для неприметного похода в город, на хлопковое летнее платье в тонкую голубую полоску. Практично, просто, но все еще красиво.

Прямо под высоким окном спальни раздался отчетливый женский смех на фоне тихих, низких голосов где-то за живой изгородью. И тут же – резкий, сухой треск веток. Эва подошла к окну поближе. Две фрейлины! Одна безжалостно срывала ветки буддлеи, другая наспех запихивала украденные цветы в прическу. Великолепный куст, ее отрада, стоял изуродованным, как сельское пугало. Цветы устилали землю, обломанные ветви торчали, как кости. Эва стиснула зубы, виски сжала горячая волна гнева. Она схватила секатор и корзинку. Знатные девы! Родились в шелках, а ведут себя как варвары, руша чужой труд. Травница быстрым шагом вышла в сад, такой дорогой и важный сердцу со всеми этими дорожками, клумбами и фруктовыми деревьями по периметру.

Эва направилась прямиком к буддлее. Ее движения были четкими: она подрезала секатором торчащие обломки, собирала в корзинку еще не увядшие цветы. «И что с этими дамами делать? Может, наконец подарить каждой по секатору, чтобы они так не мучили ветки? Или разок-другой заставить прополоть грядки?» – мысли яростно кружились, как осы в банке.

– Прелестная картинка, – раздался за спиной низкий, чуть хрипловатый голос. – Красота!

Девушка резко обернулась, чуть не выронив секатор. Прямо за ней, нарушив уединение сада, стояли трое мужчин. Двое из них – в алых с позолотой шелковых рубахах – были явно из Морхейма. Полный, с медвежьей подвеской на груди, нервно теребил бородку. Его тощий спутник, тяжело дыша, вытирал платком лоб, покрытый испариной. Желтизна кожи и мутные белки глаз верно доложили Эве о хроническом поражении печени тощего мужчины. От обоих тянуло табаком и тяжелым парфюмом, что вызывало сильное отторжение у девушки.