Дария Каравацкая – Когда зацветает волчий коготь (страница 1)
Дария Каравацкая
Когда зацветает волчий коготь
Глава 1. Цветочница
– Вы пытаетесь подсунуть мне лопух, Рий. Оставьте эти уловки. – Женский молодой голос прозвучал ровно и отчасти строго. – Лучше покажите, что у вас есть из действительно… ценных товаров.
– Госпожа, я аптекарь и цветовод! – Мужчина всплеснул тощими руками с показным возмущением, но его глаза уже метались по толпе, выискивая синюю форму стражи.
– Да-да, – Эвтилия с усмешкой кивнула на горшок в углу, где среди зелени прятались знакомые фиолетовые цветы. – А кустик белладонны в том горшке на деле – целебные колокольчики?
Худощавый мужчина прищурился и наконец понял, что перед ним не просто девица, а знаток своего дела. Во взгляде вспыхнул азарт коллекционера, который нашел в толпе того, кто по достоинству оценит его трофеи. Будь Рий осторожнее со своими травами, он бы вспомнил, что эта девушка приходит к нему не впервые и имеет удивительную привычку каждый раз брать на пробу что-то особенно редкое, ценное.
– Вот, вот это вам должно понравиться! – Рий достал из-под стола холщовый мешочек. – Дурман. Помогает старцам усмирять боль, наполняя мысли сказочными видениями. Но будьте осторожны, он легко сведет вас с ума. Буквально. – Затем он бережно выложил на прилавок что-то, обернутое в лоскут ткани. – А это… Моя личная гордость! – Он развернул нечто, напоминающее скукоженного человечка из глины. – Мандрагора! Сложно он мне достался, конечно, один мальчишка даже потерял сознание… Говорят, мандрагора кричит, когда ее вырывают из земли, и этот крик пробирает до костей. Но она того стоит. – Мужчина чуть наклонился вперед, говоря почти шепотом: – В Ран-Уайате поговаривают, что особо находчивые, кхм, юноши добавляют его в напиток горделивых дам. Сам не делал, но люди говорят… – Он многозначительно поднял бровь. – А переборщишь… – Рий резко провел пальцем по горлу. – И поминай как звали, если вы понимаете… А вы, госпожа, точно понимаете меня.
Эва молча рассматривала полки торговца, перекидывая холодный, оценивающий взгляд с мешочка дурмана на мандрагору, затем на прочее содержимое палатки. Ее пальцы бессознательно накручивали прядь выбившихся светлых волос, пока разум, как точные весы, оценивал соотношение риска к пользе. Научный потенциал дурмана, конечно, хорош… Но его незаконное применение быстро заметят из-за этого неприятного, приторно-сладкого аромата. Зато вот этот чудо-корешок не распознает даже натасканная ищейка. Решение принято.
– Мандрагору. Ее беру. И еще по мешочку чабреца, мяты, зверобоя, – Эва говорила привычно четко и уверенно, кидая последний изучающий взгляд на травы.
– Может, еще… – Мужчина напряженно обернулся, вновь высматривая в шумной толпе стражников, затем кивнул в сторону злополучного горшка и шепотом добавил: – Тот «целебный колокольчик»?
– Нет, спасибо, Рий. На этот раз достаточно будет и мандрагоры. Сколько?
– Серебром одну монету. Благодарю, бывайте, госпожа! – Он почтительно склонил голову, принимая плату, но тут же оживился, схватив Эву за рукав до того, как она успела развернуться. – Ах да! Вы же видели… что он цветет?
– Кто цветет? – Эва нахмурилась, пытаясь высвободить руку.
– Волчий коготь!
– Ох… Рий, побольше отдыхайте, кажется, вы совсем заработались. Сейчас конец весны, волчий коготь отцвел больше месяца назад.
– Вы не поняли… – Мужчина наклонился так близко, что Эва почувствовала запах дешевого вина и чесночного хлеба. Его глаза неестественно широко распахнулись, пытаясь передать немыслимую истину: – Он. Зацвел!
Рий так старательно выпучивал глаза, будто пытался передать какую-то важную весть. Всё это было абсолютно непонятно, хоть и зрелищно. Эве оставалось лишь сдержанно вздохнуть, пожать плечами перед этим театром абсурда, аккуратно сложить драгоценный корень и мешочки с травами в свою холщовую сумку и попрощаться с торговцем, чьи бредни сегодня явно перешли все границы.
Рынок Дункая гудел, как табун лошадей. Вонь лаванды, специй и рыбы липла к телу. Со всех сторон доносились бурные разговоры. Кто-то пытался продать свежую, еще пахнущую кровью и лесом шкуру, кто-то торговал грубыми поделками из дуба, кто-то пихал прямо в руки свои изделия из кожи, смердящие ваксой. Такой какофонический шум порядком надоел Эве, она резко свернула в узкие, чуть менее людные улочки между домами, чтобы поскорее добраться до умиротворяющего спокойствия дворцовых стен. Пару минут быстрого шага по неровной мостовой и перед ней открылся вид на реку Дун, через которую проходил массивный каменный мост.
Едва Эва ступила на широкие плиты, шум рынка начал отступать, сменяясь рокотом Дуна. Серебристая лента воды мерцала в весеннем солнце, отражая небо и силуэт здания, который стал ей домом – дворца Дункая. Он один возвышался на противоположном берегу меж традиционно низких домов, как каменная громада, высеченная временем и волей поколений бертенских царей. Его башни, увенчанные серебристыми гербами с волками, буквально впивались в небо, а стены из темного камня дышали холодным величием и незыблемостью. Напоминая о бесчисленных войнах. Напоминая о силе.
Чем ближе Эва подходила к дому, тем больше ощущала гнетущую торжественность места. Массивные врата, окованные железом и украшенные теми же волчьими силуэтами, что и на башнях, были распахнуты. Царские гвардейцы в синих плащах и начищенных до зеркального блеска кирасах стояли неподвижно, как изваяния, лишь пристально следили за всеми входящими. Их взгляды скользнули по ее скромному зеленому платью с белоснежным рабочим фартуком и холщовой сумке, но не задержались – царский лекарь была здесь своим человеком.
Переступив порог, Эва ощутила этот привычный, но тяжелый контраст. Шум города окончательно стих, сменившись гулкой, почти священной тишиной парадных залов. Воздух здесь пах не потрохами и потом, а воском, камнем и едва уловимой, сладковатой отдушкой дорогих масел. Широкие окна заливали пространство потоками света, в которых золотистой пылью танцевали мириады пылинок. Ее шаги глухо отдавались по мраморным плитам, инкрустированным синей смальтой в виде волн и завитков ветра.
Но взгляд Эвы, вопреки общему великолепию, невольно цеплялся не за роскошную лепнину на потолках и не за дорогущие гобелены с историческими сценами. Ее всегда притягивала здешняя мебель. Она мысленно проводила пальцами по гладкой, как шелк, поверхности полированного дуба. Ведь кровь отца-мебельщика текла и в ее жилах. Он научил ее видеть изящество дерева, ценить труд мастера, вложенный в каждую линию, каждый изгиб. Эта красота, практичная и вечная, трогала ее куда глубже позолоты и пышных драпировок.
Однако ее покои находились не в этих сияющих галереях. Свернув в неприметный арочный проход, Эва спустилась по узкой винтовой лестнице, где камень стен был грубее, а воздух прохладнее и плотнее. Она вошла в лабиринт служебных коридоров Западного крыла. Здесь пахло по-другому: щами из общей кухни, кожей, лошадиной сбруей, пылью и крахмалом – запахи дворцовой изнанки, кипучей и невидимой для господ. Пол здесь был выложен простым, добротным булыжником, стены побелены. Мимо сновали служанки с корзинами белья, конюхи, кухарки, вовсю кипела своя, непарадная жизнь. Эва ловко лавировала в этом потоке, кивая знакомым лицам. Здесь она была не лекарем при дворе, а просто соседкой, и это приносило странное, почти семейное ощущение внутри.
Наконец она свернула в короткий тупиковый коридор, где было тише. Ее покои располагались в конце. Только Эва протянула руку к железной скобе двери, как из тени вышла плотная фигура в скромном сером платье и накрахмаленном чепце.
– Эвтилия, радость моя! Долго вы сегодня, – слова кормилицы прозвучали, как всегда, с ноткой упрёка и заботы.
– Добрый день, матушка Ноэль, проходите, – девушка открыла дверь, пропуская старушку вперед.
Эта крепкая женщина не была ей ни матерью, ни родственницей. Но во дворце кормилицу царевен все звали «матушкой Ноэль». И, вопреки образу скромной, заботливой и тихой дамочки, она была настоящим сводом всех дворцовых вестей и сплетен.
– Вы не замёрзли сегодня, милая? – Ноэль прошла в покои и устроилась на кушетке у входа. – Лето хоть и на носу, но что-то ж оно не балует нас жарким солнцем. Видала я вчера, что небо стихло, дождями пахнет. – Она вздохнула, переходя к главному. – Мои ноги совсем разболелись, кожа вон потрескалась как! Скажите, милая, от этого я умру? Мне предсказывала знахарка одна, что я умру молодой. Набрехала мне ведьма, а я ведь из-за неё и замуж-то не пошла…
– Сейчас осмотрю ваши ноги, – Эва указала на смотровой стол у окна, задумавшись, стоит ли сейчас, из побуждения лести, назвать Ноэль «ого-го какой молодой». Но решила не идти против себя, отдав предпочтение профессионализму. – Снимайте обувь, чулки и присядьте сюда… Мне тоже знахарка когда-то ерунду нагадала, ещё в Лекарне, меньше слушайте этих нездоровых. А умирать рано вам! Не позволю.
– Да, вот прямо что нездоровые, – согласилась кормилица, с трудом взобравшись на смотровой стол. – Так а что ж нагадала-то? Тоже про смерть?
– Хуже. Про любовь. – Эва подошла, внимательно глядя на потрескавшуюся кожу на щиколотках Ноэль. – Не шевелитесь.
– Тю, про любовь! – фыркнула кормилица. – Так плохого тут и нет. Любовь – это дело душевное, главное, чтоб взаимная! Вон наша царевна, бедняжка, совсем помешалась на принце этом молоденьком. Всё вздыхает и написывает письма свои: «Этьен, Этьен…». Хотя видала она этого уайатского мальчика лишь раз, полгода назад на том балу. Ну пусть пишет, я считаю. Главное, чтоб эти письма дальше её светлицы не пошли. А то совсем уж неприлично выйдет…