Дария Ерденова – Продавец имен (страница 1)

Дария Ерденова

Продавец имен

Продавец имён

1

В Целинограде ветер не дует. Он выскребает. Скребёт по пятиэтажкам на Дружбы, завывает в щелях панельных швов, тащит по двору пакеты от “Смолла” как перекати-поле. В такой ветер хочется не жить, а переждать.

Адина пережидала на подоконнике.

Подоконник был узкий, краска на нём облупилась и въелась в джинсы белыми чешуйками. За окном март, серый и злой. Снег сошёл пятнами, обнажив собачье дерьмо и прошлогоднюю траву. Внизу орал чей-то ребёнок, и звук рикошетил от стен колодца-двора.

На коленях у Адины лежала тетрадь. 48 листов, в клетку. Обложка — синий космос, давно затёртый до белизны на сгибах. Внутри — не алгебра. Внутри был другой город. Там не было ветра. Там была девочка с волчьими глазами, которая умела говорить с ржавыми трубами теплотрассы. Девочка звала себя Нурай. У Нурай получалось то, что не получалось у Адины — отвечать.

— Адина! Ты оглохла?

Голос матери прошёл сквозь стену и тетрадку, как нож сквозь масло.

Адина не вздрогнула. Она умела не вздрагивать уже два года, с пятого класса. Вздрогнешь — заметят. Заметят — прицепятся.

— Иду, — сказала она в стекло. Пар от дыхания нарисовал на нём мутное пятно. В пятне отразилась она: тринадцать лет, волосы цвета пыли, собранные в кривой хвост. Чёлка отросла и лезла в глаза. Некому было подстричь.

На кухне пахло пережаренным луком. Мать стояла у плиты в халате с розовыми медведями. Медведи выцвели от стирок и смотрели зло.

— Третий раз зову. Уроки сделала?

— Сделала.

Это была правда наполовину. Математика была сделана. Литература — нет. Сочинение “Как я провёл зиму” лежало в тетрадке чистым листом. Адина не знала как. Зима прошла в этой же позе, на подоконнике. Напишешь правду — вызовут к психологу. Напишешь враньё — стошнит от себя.

Мать ткнула половником в сторону стола.

— Садись, ешь. И отцу позвони. Спроси, во сколько будет. Если будет вообще.

Последние два слова она выплюнула вместе с дымом от сигареты. Курила она только когда отца не было. Значит, не будет.

Борщ был вчерашний, с плёнкой жира. Адина мешала его ложкой, смотрела как капуста тонет. В тетрадке Нурай сейчас шла по крышам и резала ветер ножом. У Нурай был нож. У Адины — только ложка.

Телефон отца не отвечал. Гудки шли длинные, равнодушные. На пятом она сбросила. Мать кивнула, как будто так и знала.

— Опять у своей.

“У своей” — это значило у тёти Гали с работы. У тёти Гали были рыжие волосы и ногти как клешни. Адина видела её один раз. Тётя Галя сказала: “Ой, какая у тебя дочка нелюдимая”. Слово “нелюдимая” прилипло как жвачка к волосам.

— Мам, — Адина отодвинула тарелку. Борщ колыхнулся и успокоился. — Мне на конкурс надо. Рассказ.

— Какой ещё конкурс?

— “Балауса”. Литературный. Для детей.

Мать затянулась, щёлкнула ногтем по фильтру. Пепел упал в борщ.

— Денег стоит?

— Нет. Бесплатно.

— Значит, и приза нет. Хватит ерундой маяться. Лучше бы математику подтянула. У тебя в четверти трояк выходит.

— У меня четыре.

— Будет три.

Мать всегда знала будущее. Особенно плохое.

Адина встала, взяла тарелку. Руки не дрожали. Они перестали дрожать в тот день, когда в пятом классе Слава Ким из 7 “Б” при всех вырвал у неё тетрадь и зачитал вслух про Нурай. “Смотрите, она психованная! С трубами разговаривает!” Класс ржал. Училка сказала: “Слава, сядь. Адина, надо меньше фантазировать”. Тетрадь вернули сальную, с отпечатком подошвы на обложке. С тех пор Адина писала только на подоконнике. И только когда никого не было в комнате.

— Я помою, — сказала она.

— Поставь. Сама помою. Иди делай свою математику.

Это значило: пошла вон.

В комнате было холодно. Батарея булькала и не грела. На столе — учебник Макарычева, открытый на странице 127. Задачи про поезда, которые всегда едут навстречу друг другу и никогда не встречаются. Адина села, открыла тетрадь. Не ту. Синий космос.

Нурай стояла на краю крыши девятиэтажки на Абая. Внизу ветер тащил мусор. Нож в её руке был не кухонный. Он был из куска теплотрассы, острый и ржавый. Нурай знала: если разрезать ветер, на секунду станет тихо. Всего на секунду. Но в этой тишине можно услышать своё настоящее имя.

Ручка заскрипела. Адина писала, и в животе разжимался кулак. Всегда так. Только когда писала, можно было дышать.

В дверь постучали. Не мать. Мать не стучала. Дед.

— Зайду?

Он не ждал ответа, просунул голову. Пахло корвалолом и “Беломором”. Лицо — печёное яблоко, все в трещинах. Восемьдесят два года. Последний человек в квартире, кто звал её по имени без злости.

— Пишешь? — он кивнул на тетрадь.

Адина дёрнулась закрыть, но было поздно. Стыд обжёг уши.

— Брось, — дед прошаркал к кровати, сел. Кровать скрипнула. — Я в твои годы тоже писал. Стихи. Про войну. Хреновые, конечно.

Адина молчала. Она не знала что дед писал. Он никогда не говорил.

— Чё пишут-то? — он прищурился.

— Сказку.

— Про что?

— Про девочку. У неё... у неё имя украли.

Дед хмыкнул. Пожевал губами.

— Имя — оно как тень, Адинка. Пока солнце есть — есть и тень. А нет солнца — и тебя нет. Поняла?

Она кивнула, хотя не поняла. Дед говорил загадками. После инсульта особенно.

— Ладно, — он с кряхтеньем встал. — Ты пиши. Пиши, пока пишется. Потом некогда будет. Жизнь — она как этот ветер. Выскребет всё.

Он пошёл к двери, обернулся.

— Только матери не показывай. Заругает. Скажет, дурью маешься.

Дверь закрылась.

Адина выдохнула. Посмотрела на строчку про нож. Дописала: Нурай замахнулась. Ветер взвыл и отшатнулся. На секунду стало так тихо, что она услышала, как в подвале дома плачет старая теплотрасса. Она плакала именем. “Адина... Адина...”

Ручка сломалась. Стержень выплюнул синюю кляксу прямо на слово “Адина”. Клякса расплылась, сожрала буквы.

В груди стало пусто и холодно. Как будто тот ветер с улицы залез под кофту.

В дверь снова поскреблись.

— Адинка, — голос деда. — Я это... таблетки свои не видел? Синие такие.

Она открыла. Дед стоял, держась за косяк. Лицо серое.

— На тумбочке.

— А, — он пошёл на кухню. На полпути остановился. — Ты звала меня?