Дария Ерденова – Продавец имен (страница 4)

— Не трогай.

Пальцы у матери были холодные. И дрожали. Она отдёрнула руку, как от огня.

— Ты... — она посмотрела на Адину как будто впервые увидела. — Ты на отца похожа стала. Такая же...

Она не договорила. Развернулась и вышла. Дверью не хлопнула. Просто прикрыла. Тихо. Это было страшнее крика.

Адина выдохнула. Посмотрела на руку. На тетрадку. На линию.

И продолжила писать.

К полуночи было готово. Двадцать две страницы. От руки. Рассказ. “Девочка, которая резала ветер”.

Последняя строчка: И когда ветер сожрал последнее имя, Нурай поняла, что осталась одна. Без тени. Потому что солнце умерло. И звать её стало некому.

Адина отложила ручку. Пальцы свело судорогой. Лампа на столе мигнула.

Тишина.

Полная.

Даже холодильник молчал. Даже ветер за окном сдох.

Она встала. Ноги затекли. Подошла к окну. Целиноград спал. Горели два фонаря на весь двор. И в этом свете она увидела.

На стекле, с той стороны, на морозе, было написано пальцем.

Одно слово.

Адина.

Буквы кривые, детские. Как будто писал ребёнок. Или старик.

Она распахнула окно. Ледяной воздух ударил в лицо. Внизу — никого. Только пустой двор и тень от мусорных баков.

Надписи не было. Стекло чистое.

Показалось.

Она легла. Не раздеваясь. Тетрадь положила под подушку. Как в детстве кладут зуб для мышки.

Сон не шёл. В голове всё ещё шумели слова. Обрывки фраз, образы. Юрта. Весы. Жёлтые глаза. Дорого просишь.

Под утро она забылась. И ей приснился дед.

Он сидел на кухне, пил чай. Из той самой кружки, с отбитой ручкой.

— Ну что, Адинка, — сказал он и улыбнулся. Трещин на лице не было. — Продала?

Она хотела ответить, но не смогла. Язык прилип к нёбу.

— Не можешь сказать, да? — дед кивнул. — Ничего. Я и так знаю. Я же говорил. Имя — оно как тень. А ты свою тень продала. За чернила.

Он отхлебнул чай.

— Только помни. Тень без человека не живёт. И человек без тени... тоже.

Он встал. Пошёл к двери. Обернулся.

— Зря ты, Адинка. Зря. Теперь платить будешь. Каждый день.

Дверь хлопнула.

Адина проснулась от своего крика.

За окном было серо. Шесть утра.

Мать уже гремела на кухне.

— Вставай! В школу опоздаешь! Поминки вечером, не забудь!

Голос был обычный. Злой. Живой.

Адина села на кровати. Сунула руку под подушку. Тетрадь на месте. Двадцать две страницы. Чернила не исчезли.

Она открыла на последней. Перечитала строчку про солнце.

И похолодела.

Почерк был не её.

Буквы — ровные, каллиграфические. С нажимом. Как писал дед. Его “А” с петелькой сверху. Его “д” с длинной палочкой.

Она не так писала. Никогда.

На кухне мать звала:

— Адина! Чай стынет!

Имя снова ударило. Как ножом.

Адина зажала уши руками.

Цепь дёрнули.

В школу она пошла.

Тетрадь взяла с собой. На дно рюкзака, под учебники.

На базар она не пошла.

Но юрта ждала.

Она чувствовала это спиной. Между лопатками. Там, где должна быть тень.

4

Школа пахла мокрыми тряпками и хлоркой. Как всегда.

Адина шла по коридору второго этажа, и стены давили. Панели, выкрашенные в цвет детской неожиданности, плакаты, расписание с сорванным углом. Всё как вчера. И как год назад. И как будто навсегда.

Рюкзак оттягивал плечо. На дне, под Макарычевым и контурными картами, лежала тетрадь. Синий космос. Двадцать две страницы. Она чувствовала её вес отдельно от учебников. Как будто несла кирпич. Или мину.

— О, Писака приползла, — Слава Ким стоял у подоконника с пацанами из 8 “А”. В зубах — спичка. Во взгляде — скука. — Чё, новый фанфик накатала? Про трубы?

Пацаны заржали. Лениво, без огонька. Ритуал. Каждый день.

Раньше Адина вжимала голову в плечи и ускоряла шаг. Проскакивала мимо, как мышь.

Сегодня не ускорилась.

Она остановилась. Посмотрела на Славу. Прямо. В глаза.

У него были узкие, чёрные. И в них мелькнуло что-то. Не страх. Недоумение. Как будто мышь вдруг оскалилась.

— Чё вылупилась? — он сплюнул спичку. Та упала на грязный кафель. — Иди куда шла.

Адина не ответила. Слова, которые ночью рвались из неё, сейчас застыли в горле. Тяжёлые. Как те монеты на весах старика.