Дария Беляева – Терра (страница 138)

– Хорошо, – сказал я. – И как?

– Ну, страшно. Лучше, чтобы страшно было там, чем чтобы страшно было здесь, а? Жизнь научила.

Мы долго не разговаривали. Вот она – дружба, полчаса мы молчали, пока заходило и когда зашло солнце. И было хорошо, как в раю, хорошо и спокойно.

– А мы ведь делаем, – сказал Мэрвин, – то же самое, что и все звери до нас.

– Но по-своему, – ответил я.

Мэрвин ушел от меня только еще через полчаса, хотя больше мы ни о чем не говорили, просто смотрели, как в мутном небе Лос-Анджелеса вместо звезд периодически подмигивают самолеты.

Как, мать его, ежик с медведем, только без малинового варенья. И еще непонятно было, это который из нас потерялся в тумане, последовав за красивой белой лошадкой.

Такой очень долгий день. Время посещений официально уже закончилось, когда ко мне пришла Эдит.

Она тут же подошла к окну, раскрыла его и выглянула вниз.

– Темно, – сказала она, а потом закурила.

– Маленькая бунтарка.

– Хочешь?

И я вылез из постели, присоединился к ней. Мы теснились у окошка, прикрывая красные огоньки сигарет. Я почувствовал себя ребенком, и это было освежающе, прекрасно. И хотя меня то и дело хуярил очередной приступ кашля, оно того стоило.

Я как-то скоропостижно понял, что время – это херота, что я всегда могу вернуться туда, где я был маленьким, в те ощущения и чувства. Я рассказал об этом Эдит, и она задумчиво кивнула.

– Понимаешь? – сказал я. – Я могу в любой момент попасть туда, где мы с тобой познакомились. Стать тем человеком. Не страшно меняться, ты всегда остаешься собой. И все, что ты пережил – твой багаж. Это не какая-нибудь ебучая река, господи, это озеро, и оно все больше, больше, но я всегда могу туда нырнуть.

– Мне нравится твой настрой.

Эдит смотрела на меня внимательно, словно я в любой момент мог исчезнуть, и она очень старалась сосредоточиться, чтобы удержать мой образ.

– Ты – прекрасный друг, – сказала она. – Я счастлива, что ты жив. Я думала, что я больше не боюсь, что мне все равно. Это не так. Я боялась. Боюсь. И поэтому я живая. Наверное, это хорошо. С сомкнутыми устами, решительно, но осторожно вступим в эпоху пляшущего огня.

– Мэрвину почитай.

– Почитаю. Мы поедем в бар. Обсудить это все. Не уверена, что этот опыт можно вербализировать, но я попробую. Я хочу привести тебе еще одну цитату. Из Жижека.

– Так начинались худшие выходные в нашей жизни, ты помнишь? Водка с фейхоа, похмелье размером с Болгарию.

– Помню. И все-таки слушай: подлинная этическая позиция замещается морализирующей математикой вины и ужаса, которая упускает суть: ужасная смерть любого человека абсолютна и не подлежит сравнению.

– Хорошая цитата.

– Я знаю. У меня отличный вкус. Ты ведь понимаешь?

– Понимаю. И я не собираюсь медленно убивать себя, как мой отец. Я не буду чистить каждую встреченную каверну и надеяться, что мир оценит мою жертву. Просто я могу защитить тех, кого люблю.

– И я хочу, чтобы ты всегда помнил то, что сейчас сказал.

Она щелчком отправила сигарету вниз и украдкой поцеловала меня в лоб.

– А теперь поменьше эмоций. Она пошла за кофе.

– Кто?

Спросил – и тут же сам понял.

– Что ты на меня смотришь? Думал, она не придет?

– Думал, – честно ответил я.

– Плакала над твоим письмом. Но тебе не скажет.

Эдит дернула уголком губ, это у нее было такое умиление.

– Завтра я заеду. Привезти тебе что-нибудь?

– Блок сигарет и апельсинов.

– Хорошо.

В этот момент я услышал ее запах (нос у меня был заложен, а то я различил бы его, еще когда она подходила к больнице, такой моей она была).

– Одетт, – сказал я.

Она стояла у двери, в руке у нее была надкушенная плитка шоколада.

– Боречка, ты в порядке?

– А ты как думаешь, малыш?

Никогда я не слышал, чтобы Эдит так называла сестру.

– Я вас оставлю, – сказала она. Проходя мимо, Эдит взяла у Одетт шоколадку, на ходу отломила кусочек.

– Ловко она, а? – сказал я, когда Эдит закрыла за собой дверь, а Одетт так и стояла передо мной, глядела своими оленьими глазами.

Ну же, давай, думал я, сделай еще хоть шаг ко мне, и я тебя уже не отпущу.

Одетт сказала:

– Я просто хотела увидеть тебя. Я и не представляла, что с тобой происходило.

– О, я-то жизнь повидал.

И она, маленькая моя истеричка, расплакалась. Стояла, некрасиво утирая слезы кулаком.

– Я думала, что ты умрешь!

И тогда я сам подошел к ней, обнял.

– Ну-ну, ну тише. Все же хорошо. Умру, тогда ты плачь.

Она пахла этими невыносимыми органическими шампунями, остро и сладко, как индийский десерт.

– Я думала, что я тебя больше не увижу! А если и увижу, то в последний раз! Я думала…

Она тыкалась носом мне в ключицу, в плечо, это был такой открытый, беззащитный жест. Ой, я видел ее такой, не без этого, но никогда Одетт так сильно при мне не трясло. Разве что тогда, когда… Но об этом не надо и не сейчас. С этим еще долго и безжалостно бороться.

– Ну-ну-ну, хочешь одеяло?

– Ничего не хочу. Почему ты такой? Почему?

Тут у меня ответа не было. А почему все такие? Так вот оно устроено.

Любовь устроена так, ну разве можно выбрать того, с кем будет удобно? Выбрал сердцем и маешься всю жизнь. Я в это верил, меня так научили.

Но тут я впервые понял, что не хочу маяться, не хочу, чтобы мы с Одетт маялись. Нам нужно было быть счастливыми.

И у меня не было ответов на простые вопросы: получится ли, стоит ли, возможно ли?

Все это лежало где-то далеко впереди. Но я знал, как должен был закончиться сегодняшний бесконечно долгий день. На самом деле знал, и это было освобождающим и прекрасным, как ничто другое в этом мире.

И я поцеловал ее. Как в кино, типа чтобы прям сразу пошли титры. Но не было ни темноты, ни буковичек. Губы у Одетт оказались соленые от слез и липкие от бальзама. Она наступила мне на ногу и прошептала, нежно-нежно, как только она и умела:

– Ты ужасный, ужасный, и я тебя почти ненавижу.