Дария Беляева – Терра (страница 140)

– Между прочим, – сказал Мишаня важно, – у меня тоже имеются некоторые вещи.

– Ничего, уложим.

А мир и вправду был какой-то волшебный. За окном черные тени самолетов становились все отчетливее в занимавшемся рассвете, а внутри глаза резало от игры света в стекле и металле. Ровные квадратики ламп отражались в начищенном кафеле, в этом было что-то умилительно похожее на Запад, лакированное, но свободнее, безалабернее.

Подошла моя очередь. Я сказал Мишане:

– Не буянь.

И сделал шаг за разделительную линию, попал в какое-то лиминальное пространство между явью и сном, предстал перед отделенным от меня толстым стеклом и невероятно сонным погранцом.

Может, конец его смены, а может, начало – я не знал. Все сегодня застыло на границе, на самой кромке между тем и этим.

Мужичок был печальный, задерганный, но с прекрасными, искренними глазами, хоть и на этом сонном, бесстрастном лице. Он, как полагается придирчиво, изучил мои документы.

– Борис Витальевич, – задумчиво сказал он. – Возвращаетесь, значит?

И я понял, что меня так еще никто не называл. Где-то, не рядом, но здесь, в аэропорту, я ощутил присутствие отца, его вечность и незыблемость.

– Все для этого сделаю, по крайней мере. В гостях хорошо, а дома лучше.

Печальный погранец улыбнулся мне уголком губ и проставил штампы прилета.

– Сейчас друг мой, – быстро сказал я, – подойдет. У него аэрофобия. Пьяненький. Вы его уж не ругайте.

– Идите, Борис Витальевич.

А там такая красота, такой простор, приквел для ошеломительности Москвы, какой я ее помнил. Так пахло магазинами и кафешками, по́том, морем, привезенным с собой в духе одежды, скрытой в чемоданах.

Мишаню долго не мурыжили, отпустили. Я сказал:

– Ну, теперь иди приведи себя в надлежащий вид, смотреть жалко. Умойся для начала.

А вокруг была русская речь, не только, но хотя бы в основном. Я и отвык от того, как легко меня может понять прохожий.

Мишаня отправился в сортир, а я взял себе кофе в «Старбаксе» и некоторое время отупело наблюдал за шумной, неизменно кипящей в любое время суток жизнью аэропорта. Толпились приезжающие и уезжающие, плакали расставаясь, смеялись встречаясь. Меня затягивало в омут какой-то тоски, всегда сопровождающей суету, всегда стоящей за ней, и я достал телефон, подключился к шустренькому вай-фаю.

Я позвонил Одетт по скайпу, и она мгновенно ответила.

– Боренька!

«Боречка», это она всегда берегла для постели.

– Долетел, всё в порядке. Так соскучился по тебе и нашел нового друга.

– Хорошо ты долетел? У них что, и «Старбакс» есть?

– Ну, ты представь себе, какой-то дед после войны открыл, купив мешок цикория, – засмеялся я. – Волшебно просто долетел. Ты никогда не задумывалась над тем, что самолеты – это вообще волшебство?

– Ни секундочки, мне кажется, я с детства знала, как они устроены.

Она поглядывала то на меня, то на стол. В руке у Одетт была отвертка, она что-то мастерила.

– Так какие у тебя планы? – добавила она. Выражение лица у Одетт было и хитрее, и рассеяннее обычного.

– Неделю здесь, с квартирой разберусь, да и отец в Москве подольше побудет.

Она пожала плечами.

– Странно все равно.

– Ему нужно. Я, конечно, не думаю, что он восстанет в плоти нетленной, но разве плохо. Он любил этот город. Потом да, в Норильск, из него в Снежногорск. К мамке.

– Я завтра думаю начать подыскивать работку себе. Буду строить роботов-полицейских.

Она засмеялась, весело и открыто, а потом вдруг сказала:

– Я беременна.

– Что?

Не так я себе все это представлял, еще и скайп то и дело пускал помехи по моей Одетт.

– Вот так, – сказала она. – Я столько всего хочу! Это будет весело! Хочу отличную работу, отличного тебя, отличного ребенка! Поездишь по вашим техническим университетам и поспрашиваешь, ладно?

– Господи, Одетт, это прекрасно!

– Нет, – сказала она и подняла похожую на собачку железяку. – Это – прекрасно! Этот мой робот не стреляет лазерами из глаз только потому, что детям такое нельзя.

Я водил пальцем по экрану, улыбался и все еще не мог поверить. Я думал, что в эту секунду мы оба повзрослеем, но Одетт оставалась Одетт, а я оставался собой.

– Я люблю тебя!

– И я тебя люблю!

– Я имею в виду, у меня нет слов!

– А у вас там есть магазины комиксов? Пофоткай мне квартиру. Я буду хорошей матерью?

– Да самой лучшей.

Ой, бля, а каким мне суждено быть отцом? Я старался не думать об этом. Я знал, что в моей жизни все сложится правильно. Ну, иллюзия конечно, а какая славная.

Впрочем, это большой вопрос: можно ли прожить свою жизнь неправильно?

– Ты приколись, его можно будет учить читать по «Гарри Поттеру». Он хотя бы немного будет любить то же, что и я?

– Ну, первые несколько лет, наверное.

– Я не люблю пускать слюни и спать.

– Вот это ты прям хуйню сказала.

Я хотел, чтобы она оказалась здесь, со мной, но до этого техника пока не дошла.

– Меня, кстати, тут назвали Борисом Витальевичем. Так приятно.

– По второму имени?

– Это называется «отчество».

– Мило как. Позвони Мэрвину, а то он извелся, в России ты уже или где.

– Я люблю тебя.

Мне нужно было повторять это снова и снова, долго-долго, может быть, всю жизнь.

– Да я тебя тоже. Все хорошо?

Послышался противный скрип железа, Одетт снова глянула на меня, из-за некачественного, бледного изображения на лице у нее горели одни глаза.

– Лучше не бывает, только я устал.

И правда, все гудело в ожидании сна, звуки отдалялись и приближались.

– Тогда езжай домой и спи. Там есть кровать?

– Привезли. По-моему, только она и есть.