Дария Беляева – МОЙ ДОМ, НАШ САД (страница 56)

— Итак, вы в моей власти. Мне это нравится! Намного больше, чем исходный план Девятнадцать.

Он подмигивает мне, и я снова смотрю в пол. Нужно что-то делать, думаю я, нужно что-то делать. Но что?

— О, вот моя прекрасная мышка сейчас думает о том, что делать в этой опасной и напряженной ситуации. Давайте подумаем вместе. Что же делать, что делать, что делать? Предложения? Жалобы? Просьбы о помощи?

Господин Кролик протыкает ножом один из шариков, прицепленных к столику, и он с громким треском лопается.

— Страшно вам? Эй, герои, а вам — страшно? Привыкли прятаться за спиной Девятнадцать, а?

Господин Кролик подходит к Моргане, хватает ее за руку и поднимает на ноги.

— Потанцуем, красавица?

И я вдруг вцепляюсь в его ногу, сама от себя не ожидая такой смелости и такой глупости.

— Не трогайте ее, не трогайте! — взвизгиваю я. Он легко отталкивает меня, смеется надо мной.

— Какая ты милая, когда ревнуешь!

Он отталкивает меня, и в то же время я не ударяюсь, как будто что-то удерживает меня. Со мной он бережен, и это вызывает у меня еще больше страха, а кроме того — вину.

Я снова бросаюсь к нему, и в этот момент Господина Кролика самого отбрасывает к стене. На секунду я думаю, что это сделала я, из-за злости и волнения, из-за опасности, которая угрожает Моргане.

Господин Кролик легко поднимается на ноги. Он касается пальцами затылка, и я вижу, что на его руке остается кровь.

— О, ты научился кусаться? — спрашивает он с интересом. — В таком случае мне остается только поздравить тебя, Галахад. Ты меня действительно разозлил! Это повод для того, чтобы начать эту ебаную вечеринку!

Дети, как сомнамбулы бродившие по дому прежде, вдруг оборачиваются к нам. Их пустые глаза приобретают злую, звериную осмысленность, свойственную хищникам.

Глава 11

— Кэй, дорогой, я знаю, что ты думаешь! Ты думаешь, что же теперь будет? И я скажу вам, что теперь будет. Они сожрут вас живьем!

Господин Кролик отходит к окну, садится на подоконник и смотрит. Из-за шторы он достает игрушку, того самого плюшевого кролика, обнимает ее, как ребенок. Все эти движения и жесты у взрослого мужчины смотрятся ужасно неправильно.

Я успеваю подумать об этом прежде, чем кто-то сбивает меня с ног. Это ребенок, ему не больше семи, и он намного слабее меня, по крайней мере по идее, но он легко прижимает меня к полу, будто смерть высвободила в нем какие-то тайные, скрытые силы. Это мальчишка, рыжеватый и смертно-бледный, он весь покрыт уродливыми, гноящимися шрамами. Я вижу, как в них копошатся маленькие червячки. Руки у мальчишки холодные и очень ловкие, он пытается вцепиться мне в горло, рвет мне кожу ногтями, когда я стараюсь удержать его за руки. Я хочу прошептать заклинание, но мне страшно. Это ребенок, мертвый иллюзорный ребенок, убеждаю себя я. Я не могу причинить ему боль. Никто больше не может. В этот момент я чувствую, что мои руки хватают. Я вижу двух девочек-близняшек, их улыбающиеся рты вовсе лишены зубов. Я издаю затравленный визг прежде, чем руки мальчика смыкаются на моем горле. От страха я полностью забываю, что в гостиной есть еще хоть кто-то, кроме меня.

Воздуха остро не хватает, в голове становится щекотно и очень душно, я чувствую, что начинаю терять сознание, картинка мутнеет, только глаза мальчика, белые и мертвые, остаются яркими.

Я закрываю глаза, потому что сил на то, чтобы держать их открытыми не остается. А потом воздух потоком проникает в мое горло, и я не сразу соображаю, почему.

Когда я открываю глаза, то вижу перед собой мальчика, только у него нет половины головы. Я вся в холодной крови.

— Не за что, — говорит Ланселот и перезаряжает дробовик.

— Они имунны к магии! — кричит Галахад. О, конечно, он-то думает, я пыталась.

Я вижу Моргану и Ниветту с лопатами, Кэя с тесаком с кухни, Гвиневру со старомодным мечом, прибывшим с чердака и Гарета с вилами. У Галахада и Ланселота автомат и дробовик. Выстрелы заставляют меня зажать уши, передо мной падает еще какой-то ребенок. И я понимаю — их много больше, чем мы видели. Они лезут из окон и ломятся в двери, как в фильмах про зомби.

Господин Кролик сидит на подоконнике, его обходят дети и пули, он поедает торт руками и говорит:

— Да-да-да, все как я сказал тебе, у ублюдков есть оружие! Я же говорил! Все каюты заперты, корабль идет ко дну! Они не могли достать оружие из внешнего мира! Я герметизировал отсек! Оно у них было! И знаешь, зачем? Чтобы убить нас. Враги, везде враги! У нас с тобой всегда были одни враги!

Я вижу, что мои друзья махают своим оружием довольно бестолково. В основном, прежде, чем крохотные зомби успевают к ним подобраться, их снимают выстрелами Галахад и Ланселот.

— Почему это огнестрельное оружие у вас? — спрашивает запыхавшийся Кэй.

— Потому что вас скорее спасут люди, которые, собственно, умеют стрелять, идиот ты тупой!

— Он пиздит! — выкрикивает Господин Кролик. — Не слушай его, Кэй! Вас никто не спасет!

Он выглядит так, будто смотрит веселое шоу, у него горят глаза, и это жутко.

— Вивиана! — говорит Галахад. — Давай ты поспособствуешь общему делу! У нас не бесконечное количество патронов.

Я судорожно думаю, чем могла бы защититься. Я не очень-то смелая и соображаю не самым лучшим образом, особенно в ситуациях точечного зомби-апокалипсиса. Дети лезут и лезут, как насекомые, у них целеустремленные, хищные, но в то же время глупые движения, и они не успокаиваются, пока им не отстреливают головы. Я вижу, как Моргана сносит башку какому-то высокому и полноватому мальчишке в заляпанной кровью рубашке. Удар ее лопаты с хрустом ломает кость. Голова не отлетает с первого раза, и Моргана бьет еще с нервным, азартным и радостным остервенением.

Ниветта с визгом прячется за Моргану, видимо, сочтя ее более искусной в детоубийствах. Надо мной гремят и гремят выстрелы, дети, одинаковые и такие разные, наступают. Ланселот спасает меня снова, застрелив двоих, когда они вцепляются мне в ноги, и тащат, тащат к себе.

— Моя девочка, — говорит Господин Кролик. — Ты так безответственно относишься к собственной жизни. Ты такая милая, я хочу тебя защитить.

В руке у меня появляется острый нож, который Господин Кролик держал во время чаепития и когда резал торт. Он длинный и блестящий, невероятной остроты. Лезвие украшено гравировкой, цветочным орнаментом, тонким и изящным, медная ручка повторяет те же линии, только на этот раз резные, а не выгравированные. Нож будто с викторианской кухни, такой исступленно-красивый. Хотя исступленно явно не то слово.

Когда очередная девочка в больничной одежде с ловкостью животного и ожесточенностью животного бросается на меня, нож будто сам двигается вперед, и за ним следует моя рука.

Я взвизгиваю. Нож легко входит в плоть, в детский живот. Пустые глаза девочки остаются к этому безучастны. Мне страшно от того, что я сделала и противно. И еще ужасное ощущение, будто кто-то мной управляет, едва не заставляет меня отбросить нож. Но вместо этого пальцы сжимают его сильнее.

— Это я, моя мышка, — говорит Господин Кролик. — Я хочу, чтобы ты была сильной в час великой тоски. Давай, милая!

И нож снова, будто сам, проходится по горлу мертвой девочки, проникая так глубоко, что врезается в кость.

— Вивиана! — кричит Моргана. Они с Ниветтой безуспешно отбиваются от пятерки мертвецов, пока Галахад и Ланселот перезаряжают пистолеты. Я бросаюсь к ним, еще не зная, что буду делать, но передо мной успевает Гвиневра. Она почти рассекает напополам тяжелым, острым мечом голову одного из детей и проходится по шеям других.

— Как ты это сделала?

— Увеличила свои силу и ловкость с помощью заклинания. И вам советую. Дети имунны к магии, но магия, действующая на нас работает.

Она всегда лучше меня, думаю я, вот она снова лучше меня. Ужасная досада для человека, которому пришлось собственноручно крошить мертвых детишек.

Я встаю перед Морганой и Ниветтой с твердым намерением защитить их, раз у меня теперь есть заколдованный нож. Но прежде, чем я заношу его для атаки, Ланселот или Галахад снимают мою одинокую цель. А нож, уже занесенный, скользит в сторону, за миллиметр пройдя от горла Морганы.

— Упс! — кричит Господин Кролик. Моргана взвизгивает, и бьет меня по голове черенком лопаты.

— Благодари, что не убила, — говорит она.

Я пытаюсь выпустить нож, но мои пальцы крепко сжаты. И тогда я бросаюсь вперед, к лезущим вперед мертвым детям. Я хочу быть как можно дальше от моих друзей, пока держу этот нож.

Я слышу, как Ланселот и Галахад одновременно считают:

— Тринадцать, Шестьдесят пять, Два, Пятьдесят, Тридцать один, Двадцать.

И я понимаю, что они считают тех, кого убивают. И прикидывают, сколько их осталось.

— Не стой на линии огня! — рычит Ланселот.

Нож скользит сам по себе, и я замечаю, что орудую им не хуже, чем Ланселот и Галахад стреляют. Движения моей руки совершенно мне не принадлежат, это движения убийцы. Моей рукой Господин Кролик режет своих бывших товарищей по несчастью. Холодная, липкая кровь брызгает на меня со всех сторон, и ощущение слабого сопротивления плоти под лезвием заставляет комок подниматься по горлу вверх.

Все заканчивается ровно так же неожиданно, как и началось. Дети просто падают замертво. И я, наконец, могу отбросить нож. Они падают так быстро, будто никогда и не двигались, мгновенно превращаясь из существ в вещи.