Дария Беляева – МОЙ ДОМ, НАШ САД (страница 55)

Я прижимаюсь к Моргане, она к Кэю, а Ниветта ко мне. Дети смотрят сквозь нас, будто не видят.

— Мы знаем, что ты здесь, — говорит Ланселот. — Прекрати этот концерт, лады?

А потом орет:

— Выходи! Я не хочу на них всех смотреть! Я их почти забыл! Выходи!

— Прекрати устраивать это идиотское шоу! Если ты хочешь нас убить, так иди и попробуй, чокнутый, — кричит Моргана.

— Может не стоит так его звать? — спрашивает Кэй.

— Но он же чокнутый, — говорит Ниветта.

— Но мы тоже чокнутые!

— Но не настолько. Все познается в сравнении.

Они говорят очень спокойно, будто бы ничего особенного не происходит. Наверное, это такая защитная реакция. Я смотрю на Гвиневру. Она продолжает что-то шептать, кристаллы слабо светятся.

Нужно присоединиться к ней, думаю я, нужно присоединиться.

— Пожалуйста, — говорю я жалобным полушепотом. — Пожалуйста, уходите.

И в этот момент я слышу его голос, мелодичный, чуть хрипловатый.

— Никто не знает несчастий, которые я видел. Никто не понимает моей скорби. Я бы так хотел найти верный путь. О да, Господь. Но жизнь это всего лишь один длинный дождливый день. О да, Господь! Аллилуйя!

Он спускается по лестнице, старательно, ловко обходя детей, которые курсируют туда и обратно с шариками, сладостями, бумажными фигурками.

И теперь я понимаю, что это такое. Вечеринка в честь ребенка, маленького мальчика.

Мордред говорит:

— А ведь никто даже и не вспомнил, что у меня сегодня день рожденья! Почему я должен все время думать обо всем самостоятельно? Никто не сделает тебе сюрприза, никто не позаботится о тебе, они все оставляют тебя гнить. Да, гнить и разлагаться на составляющие. Только и ждут того, чтобы выпустить тебе кишки под жарким солнцем. Автолиз происходит быстрее в тепле. Да-да! И наступает лето!

Трое детишек вывозят на столике торт, покрытый белым кремом и ярко-синей глазурью. Торт будто из фильмов, такой красивый и ровный, и даже надпись "С днем рожденья, Мордред" выглядит каллиграфической. Из торта торчат одиннадцать бело-голубых полосатых свечек.

— Кто-нибудь хочет лимонад? — спрашивает Мордред. — Или теплого молока?

Он смеется. Мы молчим. Не Мордред, не Мордред, думаю я, не называй его так. Я слышу шепот Гвиневры, но не различаю слов. Мордред, а лучше сказать Господин Кролик, достает из внутреннего кармана своего старомодного пиджака мясницкий нож, тот самый, что я видела, когда пила с ним чай.

Господин Кролик насвистывает песенку "С днем рожденья тебя", подкидывает в руке нож, а потом рявкает:

— Сука, ты правда думаешь, я не слышу, что ты делаешь?!

Кристаллы разлетаются на осколки, я закрываю лицо руками, Моргана взвизгивает, остальные сохраняют молчание. Гвиневра поднимает на него взгляд, стирает с лица кровь — осколки поцарапали ей щеку и лоб. Господин Кролик с ожесточением втыкает нож в торт.

— Еще раз выкинешь что-нибудь подобное, и он будет в твоем желудке. Понятно?

Гвиневра смотрит на него молча.

— Я спросил: понятно?

— Да, — кивает она.

— Так-то лучше.

У меня нет и мысли пошевелиться. Все равно что оказаться в заложниках у террориста. Только в случае с террористом ты точно знаешь, что в руках у него автомат, и это все, чем он отличается от тебя. Господин Кролик же может все.

Моргана отползает подальше, к креслу, и я делаю попытку подобраться к ней, но в этот момент Господин Кролик спрашивает:

— Кто-нибудь хочет тортик? Он вкусный.

Господин Кролик укладывает отрезанный кусок на желтую бумажную тарелочку с клоунами, говорит:

— Ну?

— Это нам стоит спросить. Ну, что тебе нужно? — говорит Ланселот, и все же он не так резок, как обычно. Они боятся. Все боятся.

Господин Кролик откусывает кусок торта, морщится от удовольствия.

— Лично я хочу подарков! И реки крови! Что, в принципе, одно и то же. А еще хочу трахнуть кого-нибудь здесь, но я даже не знаю, кого именно. Все такие вкусные, такие вкусные. Торт, кстати, тоже ничего.

Нос у него забавно и умилительно измазан кремом. Это настолько контрастирует с Мордредом, что я даже не верю, что Господин Кролик и Мордред — один человек, в разумном, рациональном мире, лишенном безумия, они — единое целое.

Мордред ни единого раза за все девять лет не появлялся даже с кофейным пятнышком на манжете.

Он говорит:

— Вы не понимаете, родные и близкие, даже не хотите понять! Понять чего? О, тут все просто. Я здесь! Это значит, что вы, строго говоря, уже мертвы.

Он посылает мне воздушный поцелуй.

— Кроме тебя, моя милая мышка. Тебя я буду трахать, когда выпущу всем остальным кишки. Так никто не хочет тортика?

Он смеется, а потом замолкает, говорит совсем другим голосом, голосом Мордреда.

— Не трогай их.

— А кто мне запретит? Ты что ли? Серьезно? Я делаю это ради нас с тобой, Девятнадцать. Ты напридумывал себе глупостей. Они все только и мечтали вонзить нож тебе в спину.

— Это мои друзья. И дети, которых я должен защищать.

— Нет, друг мой, это люди, которые хотят тебя убить. Ты не видишь? Ты не видишь, о чем они все здесь мечтают? Они все забыли. Ублюдки все забыли. Они забыли, ради чего вы здесь. Они забыли всех наших милых знакомых. Хотят веселиться. Мы дадим им веселье.

— Нет.

— Да!

— Нет!

Это в какой-то степени комично. И ужасно гротескно, он говорит на совершенно разные голоса, спорит с собой так яростно и громко, как будто в комнате находятся два Мордреда, в какой-то момент я действительно в это верю.

А потом я вижу, как Галахад потирает пальцы, под пальцами у него светится что-то маленькое и, по ощущениям, очень опасное.

— Вот! — рычит Господин Кролик. — Я же говорил!

Нож, измазанный в креме мгновенно, минуя стадию полета, оказывается у Галахада в сердце. Моргана кричит, я прижимаю руку ко рту, Ниветта крепче вцепляется в меня, я слышу голоса Гвиневры и Кэя. Галахад сейчас упадет, думаю я, и не будет у нас больше Галахада.

А потом я вспоминаю розу, пробивавшуюся из его горла.

Галахад вытаскивает нож.

— О! Ты ведь у нас не жив и не мертв, котик! В таком случае ты и дашь мне реки крови! — Господин Кролик хлопает в ладоши, заливисто и театрально, и когда его ладони в очередной раз соприкасаются, он ловит нож, который Галахад пустил в обратную сторону.

— Я бы на вашем месте даже не пытался, — говорит он. — Так вы только меня разозлите! А никому не нравится, когда я злой! Понятно? Вам понятно?! Давай, шлюха, открой рот и скажи за своих друзей.

Он смотрит на Моргану. Моргана кивает очень сдержанно, она говорит:

— Нам все понятно.

— Хорошо.

Господин Кролик облизывает нож от крови Галахада с каким-то похотливым и мерзким выражением лица, потом отрезает еще кусок торта, укладывает на розовую бумажную тарелочку и протягивает мне.

— Наслаждайся. Ты голодная, давно ничего не ела. Сахар тебя взбодрит.

Я отползаю от него, и он ставит тарелку прямо передо мной, как перед зверушкой, которую приручает. Я смотрю на красивый, ровный кусок торта с одной, все еще горящей свечкой. Господин Кролик склоняется и задувает ее. А потом делает шаг назад.