Дария Беляева – Марк Антоний (страница 80)

— Спасибо, что напомнил.

Мы снова засмеялись, на этот раз горько. Но было в этом своего рода облегчение, наша боль, поделенная на двоих, и наша вина, поделенная на двоих, все оказалось переносимым.

В общем, мы приятно так посидели, повспоминали старое, повспоминали Клодия.

Курион предложил мне остаться на ночь, но я покачал пальцем перед его носом.

— Глупый Курион. Клодий тоже как-то предложил.

— Я помню эту историю, — сказал Курион. — Но я верю, что ты так со мной не поступишь, друг.

— Ну, — сказал я. — Предупрежден, значит вооружен.

Но заснуть я все равно не мог. Как-то стало муторно от вина, да и настроение так же быстро и внезапно испортилось, как и повысилось.

Я вышел в сад, лег на скамейку под звездами и стал смотреть на серп луны. Я дорисовывал его пальцем, пока не вышло воображаемое полнолуние.

О этот глупый Марк Антоний, он ничего не понимает даже в самом себе. И почему он злится, ему непонятно, и почему не злится — непонятно тоже.

Я лежал там и знал, каким-то особым чувством, которое люди используют в основном в театре, знал, что она выйдет. Чувство сцены, да? Чувство истории.

И Фульвия вышла. Она была босая, в одной ночной тунике.

— Не простудись, — сказал ей я. И она пообещала, что не сделает этого.

— Почему не спишь? — спросил я.

— Мелкий Курион не желает спать ночью, — сказала Фульвия. — Потрогать хочешь?

— Да не особенно, — сказал я. — Я трогал у первой жены живот, когда там был мой ребенок. А потом она умерла.

— Ненавидишь меня? — деловито спросила Фульвия. — Поэтому так и говоришь?

— Ничуточки, — ответил я честно. — Просто боюсь трогать.

Фульвия подошла ко мне, поглядела на меня сверху вниз.

— Я люблю Куриона, — сказала она. — Пока тебя не было, многое успело перемениться.

— Да, — сказал я. — Сколько лет прошло. Но ты еще красивая.

— Еще? — Фульвия вскинула рыжую бровь. В странном свете ночи она казалась мне красной.

Я сказал:

— И, наверное, всегда будешь красивой.

— А у тебя глаза такого орехового цвета, мне это всегда нравилось. Понимаешь?

Я покачал головой.

— Теплый взгляд, — сказала она. — Добрый, нежный. Ну да ладно. Ты тоже не особенно изменился. В этом и твоя проблема.

— Ну-ка, удиви меня.

Фульвия пожала плечами.

— А ты сам, я уверена, все знаешь. Я становлюсь старше, а ты нет.

— Это хорошо или плохо? — спросил я, привстав на скамейке.

— Так просто есть, — ответила мне Фульвия. — И поэтому мы не будем вместе.

Мы помолчали. Что-то осталось, но это так мало, не искра даже, а так, легкий всполох света, которого, может, и нет вовсе.

Я спросил:

— А ты любила Клодия?

И Фульвия сказала:

— Конечно. Я бы никогда не родила ребенка человеку, которого не люблю, а тем более — двоих.

— Значит, и Куриона любишь.

— Люблю, — сказала Фульвия, рассматривая свои ноготки с блестящим в лунном свете лимонным лаком.

— Знаешь, — сказала Фульвия. — Что я делаю, когда он не может заснуть? Мелкий Курион, я имею в виду.

— Без понятия, — ответил я.

— Выхожу сюда и делаю вот так вот.

Она принялась легонько, осторожно кружиться, ее маленькие босые ножки быстро переступали по земле.

Я сказал:

— Должно быть, у него кружится башка.

Фульвия не обращала внимания. Она кружилась и кружилась, и я видел, как капли росы срываются с травинок и падают на ее ступни. Наконец, она остановилась, приложила руку ко лбу и упала бы, может, если бы я не вскочил со скамейки и не подхватил ее.

Она сонно улыбнулась мне.

— Спасибо, Антоний. Я справилась бы и сама.

Я посмотрел на ее живот. Интересно, подумал я, девчонка там или мальчик, как Фульвия и думает?

Маленькая жизнь.

Мы на пару минут замерли так, а потом я ее отпустил.

— Он успокоился, — сказал Фульвия. — Это его развлечение, и оно его умотало. Только тебя не выбивают из сил развлечения, Антоний.

И она пошла в дом, а я остался сидеть в саду. Напоследок я сказал ей:

— Будь счастлива, правда.

И Фульвия сказала, совершенно так, как сказал бы Клодий:

— Да не вопрос вообще.

И ушла, а я остался с тем, что почувствовал и увидел.

Когда я вернулся к Цезарю, он сказал мне:

— Прекрасная работа, Антоний. Поддержка Куриона нам очень важна. Он, как трибун, может многое сделать для нашего дела. Да и вообще, это очень талантливый человек. Я искренне им восхищаюсь.

— Да ладно, — проворчал я. — Курион совсем не идейный. Это все деньги.

Цезарь очень внимательно посмотрел на меня и улыбнулся.

— Важна сила, с которой ты способен на действие, а не его причина. Во всяком случае, для меня. Человек, совершающий невозможное исключительно ради денег мне куда милее верного соратника, не способного на большой поступок. Курион, как я понимаю, человек первой категории.

Сперва я помолчал, не вполне уловив его ход мыслей.

— То есть, тебя восхищают мерзавцы? — спросил я, наконец.

— Если они достаточно страстно делают мерзости, то, пожалуй, так. Таковы некоторые женщины, и в таких я влюблялся наиболее страстно.