Дария Беляева – Марк Антоний (страница 79)

А я стоял и думал, почему мне не так больно, как должно было быть? Наверное, от меня ожидали, что я кинусь в драку или буду орать, или крушить вещи, все это было вполне в моем стиле. Но я стоял и улыбался.

И почему-то мне на самом деле, если и было больно, то только чуть-чуть. Безо всякого подлинного великого чувства.

Я столько лет любил Фульвию, и весь Рим был проклят для меня из-за нее. А теперь она беременна от моего лучшего друга, она его жена. И я — что? Ничего.

Я сказал:

— Счастья вам.

— Что? — спросил Курион. Фульвия вскочила и быстро, как для ее положения, оказалась между нами.

— И все? — спросила она.

— А чего еще-то? — пожал я плечами. — Ну, можем втроем потрахаться. Хотите?

Они переглянулись. И, я отметил, очень ладно, как супруги, которые во всем друг друга понимают.

Я сказал:

— А у тебя, Фульвия, страсть к народным трибунам.

— Выходит, что так, — ответила она.

Мы еще помолчали. Из светового люка падал на Фульвию прекрасный золотой свет, она казалась богиней. Но этой богине я более не поклонялся.

Курион спросил:

— И это правда все?

— Выходит, что так, — повторил я слова Фульвии. — Ну что, поужинаем? За столом?

— Нет, — сказал Курион. — Фульвия уже поела, пойдем поговорим о делах, перекусим и выпьем вина.

Фульвия сказала:

— Рада видеть тебя в добром здравии, Антоний. В самом деле. Я беспокоилась за тебя.

— Да, — сказал я. — Причины у тебя были. Как-нибудь расскажу отличных историй, от которых волосы встают дыбом везде.

— Ты все такой же дурак.

— Я — да. А вот Курион, он умный. Я с ним должен поговорить, как дурак с человеком умным. Надеюсь, потом ты к нам присоединишься.

Я думал, что в какой-то момент все-таки испытаю страшную ярость, и не хотел, чтобы Фульвия это видела. Не в том она положении, чтобы смотреть, как я дам в морду ее мужу, второй раз в жизни совершив одно и то же святотатство.

— Одному трибуну я уже ебнул, — сказал я задумчиво.

— Что? — спросил Курион. Я засмеялся.

— Смотри-ка, напрягся! Да ты ж не Клодий, ты на меня стуканешь.

Некоторое время мы возлежали в триклинии молча. Я смотрел в густую красноту своего вина, а Курион нервно ел виноград, когда виноградины падали, их тут же поднимал старый раб и прятал в сухой кулачок. Я вот глядел на старого раба, а на Куриона старался не смотреть.

Но все-таки выходило так, что тревога оказалась ложной. Я не злился на него, и все на этом. Ну, был раздражен, может, обижен, но меня не корежило от ярости.

Наконец, я сказал:

— Цезарь велел передать тебе кое-что, чего ты очень ждал.

— Правда? — спросил Курион.

— Да, — сказал я. — Он бы хотел видеть народного трибуна на своей стороне. Тем более, что справедливость — его главная забота.

— Хотел бы? — спросил Курион так рассеянно, что я даже стал сомневаться, а был ли у нас какой-либо разговор об этом прежде.

— Да, — сказал я. — Твоя обязанность — защищать простой народ от посягательств богачей, Цезарь поддерживает твою священную миссию, полагает тебя талантливым и предлагает тебе дружбу.

— Надо же, — сказал Курион. — Как интересно.

Он подбросил виноградину и поймал ее ртом.

— Не подавись, — сказал я. Курион тут же смутился, приняв эту простую фразу за свидетельство моей злости.

— Ты, наверное, очень голоден, — сказал Курион. — Мы тебя не ждали, но обед скоро подадут.

— Жду и не могу дождаться, — сказал я. — И Цезарь тоже ждет и надеется дождаться твоего ответа в самое ближайшее время. Он щедр, когда дело касается его друзей, в скупости его не упрекнет и злейший враг. И более всего он щедр, когда друзья приходят ему на помощь вовремя. Потом он щедр тоже, но уже не так.

Курион помолчал, потом лицо его просияло, улыбка была радостной и жадной.

— Я же говорил! — сказал он. — А был бы я на его стороне с самого начала, не вставлял бы ему палки в колеса…

Он осекся:

— То есть, о какой сумме идет речь?

Я потянулся к нему и прошептал цифру. Глаза Куриона загорелись.

— Твою ма-а-ать, — протянул он. — Ну вот видишь! Таких бы денег я точно не получил! Быть раскаявшимся врагом выгоднее, чем верным другом.

Я сказал:

— А еще тебя могли убить.

— Цезарь? Нет. Он не того сорта человек. Страх — не его оружие.

Курион перевернулся на кушетке, потянулся, жутко довольный собой.

— Как по нотам, — сказал Курион. — Да и тебе Цезарь поставит в заслугу мою податливость. Вроде как, это ты склонил меня на правую сторону. Ах, какой молодец…

— Этот великолепный Марк Антоний, — закончил я, и мы засмеялись. Тогда я понял, как скучал по Куриону.

— Ну, — сказал Курион. — За то, как хорошо все обернулось. Считай, мы теперь с тобой в одной команде.

— Радость-то какая, — сказал я.

И вдруг почувствовал, что да, радость. Что бы там ни было, а я скучал.

Через пару кубков неразбавленного вина, я сказал Куриону доверительно.

— Я очень виноват перед нашим другом Клодием. Правда. И я ужасно теперь стыжусь. Я не заслуживаю Фульвии, а ты — будь счастлив. Как ты полюбил ее?

Тут Курион густо покраснел.

— Незадолго до отъезда в…

— Понятно, — сказал я. — Значит, и ты предатель. Хороши дружки, да?

— Это все она.

— Ну да, конечно, — сказал я. — Бессердечная соблазнительница схватила тебя за яйца.

Курион потупился. Он сказал:

— Ну да. Ты прав. Говно мы с тобой, а не люди.

— Да уж, — сказал я.

— Но тебе, наверное, хуже. Ты пытался его убить.