Дария Беляева – Марк Антоний (страница 75)

— Фульвия, — сказал я. — Не могу больше жить без тебя. Я забывал о тебе только на краю мира. Я не могу быть здесь и думать, что ты не моя. Я люблю тебя, и мы будем вместе. Ты была права с самого начала.

Фульвия, о, она почти не изменилась, схватилась за длинную рыжую прядь и принялась нервно ее накручивать.

— Антоний, я была не права, — сказала она. — И ты это сам знаешь! Поэтому ты уехал. Я не права, и я разлучила тебя с другом. Я виновата.

Фульвия и сама потихоньку пятилась к столу, где я увидел злополучный нож для фруктов. Еще служит, старичок. Уже и я служу, а он все в строю. Я засмеялся.

Фульвия тут же спросила меня:

— Ты чего смеешься, Антоний?

Ей казалось, что я сошел с ума. А, может, в тот момент я и был сумасшедшим.

Я сказал:

— Я люблю тебя. Ты хотела, чтобы я…

— Больше не хочу, — сказала она. — Антоний, это была большая ошибка. Я люблю его, не тебя.

Но она лгала мне, я знал. Я стоял, пошатываясь, как пьяный, и смотрел на нее.

— Разве ты меня не любишь? Разве ты не хотела меня все это время?

— Антоний, иди домой, к жене. Прошло очень много времени. Мы изменились.

— Я не изменился!

Но что-то в ее взгляде подсказало мне, что да, изменился. И я разозлился.

— То есть, ты рассорила меня с одним из моих лучших друзей? Ты спизданула ему про то, что у нас было и про то, чего не было, а теперь я больше тебе не нужен? Так? Ты говорила, что любишь меня, а теперь разлюбила, раз и все?

Р-р-раз и все, сказал я и клацнул зубами от злости. Я двинулся на нее, мальчишки-рабы задрожали. Фульвия прижала руки ко рту.

— Антоний, — сказала она. — Прости меня.

Вполне нормальные слова для любой женщины, правда Луций? Но не для этой суки, сам знаешь. Она почему-то меня испугалась.

— Антоний, — говорила она. — Я виновата перед тобой, но я не люблю тебя, я ошиблась, я люблю Клодия, я люблю его очень сильно.

Она не заплакала, просто не умела, но губы ее задрожали. Я замер напротив нее, и она обхватила себя руками.

— Антоний, — сказала она. — Не надо, Антоний.

Чего она боялась? Того, что я сделаю больно ей, или что ее рабы ткнут в меня своими крошечными ножичками? Я не знаю. Фульвия — загадка, и ты ее не знал тоже, даже если думал, что знал.

Я смотрел на ее нелепое длинное тельце, на руки с тощими пальцами, на сухие локотки, на опущенную рыжую голову.

— Ладно, — сказал я. — Все я понимаю, не переживай. Я знаю, в чем вся проблема.

И я ушел. Ты представляешь, Луций, а я думал, что война не изменила меня.

Остаток ночи я проспал, а утром выпил крепкого вина, взял меч и пошел за Красавчиком Клодием. Я нашел его на Форуме. Он стоял с оранжевым мегафоном в руке и кричал:

— Свобода! Свобода! Свобода! Они говорят: сенат — ваша свобода. Ваша свобода — подъедать кости за дедами, полжизни протирающими задницы на хлебных должностях, сука, бля, и решающими, как вы будете жить, и как вы будете умирать! Я здесь один, посмотрите на меня, у меня нет ликторов, за мной нихуя вооруженных пацанов сейчас, вообще никого нет. Я один, и я говорю это, нихуя не боясь! Потому что бояться я, блядь, не умею! Свобода это отсутствие страха! Это когда ни один дед не может запретить тебе поселиться на своей земле и работать на свою семью! Это когда, сука, блядь, деды говорят тебе — пиздуй туда, а ты вдруг не одеваешься и не идешь умирать! Свобода — это жизнь! Милон говорит, что свобода — это война. Я скажу вам — свобода, да, война, но война за себя, за свою жизнь, за свое будущее, а не за ублюдков, которые, может быть, отбашляют тебе медяк! Подними, блядь, голову, человек!

Меч в руке был очень легким. Я шел к Клодию не потому, что он был один (не считая зевак), не потому, что он не был вооружен. Я был готов к любому исходу.

И почему я все-таки думал, что война не изменила меня?

Я взял меч и собирался отрезать его голову, вот и все. Решить эту проблему, которая так долго меня мучила. Тогда больше никаких угрызений совести, а Фульвия станет моей. Совершенно животная логика, простая, как медная монетка, и такая же кислая ярость. Голова была пустой, но сердце пылало. Люди расступались, видя меня.

Я знал, что легко могу убить его. Физически для меня в этом нет никакой проблемы, а разум мой темен и неподвижен, как застоялая вода в болоте.

Не помню, как я шел к нему, помню только, что люди расступались.

А я думал война не изменила меня, да?

Конец моей дружбе с Клодием Пульхром, бедный Красавчик Клодий. Он заметил меня и оскалился. При нем не было никакого оружия вовсе, но меня это не остановило. Я замахнулся мечом, но он успел выставить вперед оранжевый громкоговоритель. Лезвие проломило его и, бросив мегафон, Клодий ушел из-под удара.

— О! — крикнул он. — Охуеть, Антоний! Здорово ты теперь решаешь проблемы!

А я думал, что война не изменила меня.

Я зарычал:

— Я не спал с твоей ебаной женой. Но теперь я убью тебя, и буду с ней спать. Так тебе больше нравится?! Так лучше, правда?!

Клодий сказал:

— Нихуя себе! Вот это появление, сука, бля! Ты всегда любил что-нибудь такое, еба, эффектное!

Я снова замахнулся мечом, но Клодий успел вовремя отскочить, я порезал ему руку, в глубокой ране открылось мясо. Клодий побледнел, но не закричал.

— Сука ты, — сказал он. — Давай, иди сюда, Антоний, бешеный бык. Покажи мне, чего ты стоишь! Покажи мне, чему я тебя научил!

Эти его слова привели меня в еще большую ярость, я закричал.

— Клодий Пульхр, я отрежу твою ебаную голову! Слышишь!

— Тебя не услышишь! — засмеялся Клодий. Весь рукав у него был в крови, и он хохотал, как сумасшедший. Казалось, вся ситуация ему даже нравилась.

— Не как в старые добрые времена, — сказал он. — Но тоже ничего! Я скучал!

— Сука ты, — заорал я. — Сукой был, сукой и сдохнешь!

А потом я за ним погнался. Люди кидались от нас в разные стороны, Клодий бежал быстро, мне было тяжелее, ведь перед тем, как отправиться за Клодием, я много выпил. Иногда я почти настигал его, но он выходил из-под лезвия меча в последний момент.

В целом, я думаю, это выглядело очень нелепо. Я вдрадабан пьяный гонюсь за ним, кричу, а он ругается и смеется, и ведет себя так, словно мы с ним играем в салочки, и мы просто дети, и никому ничего не будет от этой игры.

— Герой войны, нахуй! — крикнул Клодий. — Съехал крышей наш герой войны!

Клодию было весело, а я чувствовал бесконечную ярость, которая делала меня сильнее, но — куда менее ловким.

Когда Клодий почувствовал, что я его измотал, он взбежал вверх по ступеням, распахнул дверь какой-то книжной лавки и быстро опрокинул стеллаж, загородивший мне проход, потом второй, потом третий, пока я пытался пробиться, вход оказался завален. И я колотил мечом по дереву и свиткам, уже молча, с методичностью взбесившегося быка, снова и снова, изо рта у меня капала слюна и вырвался озлобленный рык.

— Давай, большой бык! — кричал Клодий. — Давай, бля, давай! Хочешь трахать мою жену? Сначала откромсай мне башку! Да побыстрее!

Я изрубил два первых стеллажа, но Клодий громоздил все новые препятствия между нами. В какой-то момент я понял, что мои руки окровавлены? Где я успел? Я утер лоб, будто умаялся от долгой работы (а разве не так?) и, милый друг, принялся размахивать мечом дальше.

Вдруг Клодий выглянул из-за преград, и я почти вонзил в него меч, но остановился в последний момент.

Красавчик Клодий не испугался, нет, он жалел меня.

— Ебаный маньяк, — сказал Клодий и улыбнулся мне. Я плюнул ему в лицо, слюна была розоватой из-за того, что я вытирал рот окровавленной рукой.

— Ненавижу тебя.

— И я тебя, и я тебя, — пропел Клодий. Вдруг я пошатнулся и упал, покатился вниз по ступенькам, прямо ни дать, ни взять глупый, нелепый бык, не справившийся с творением человеческих рук, лестницей.

Я полежал вот так, пока болел затылок. Небо надо мной стало совершенно белое, а, может, мне так казалось. Люди столпились вокруг нас, они говорили, зудели, как старая рана. Я заорал, будто от боли. Клодий прижался к остаткам стеллажа, выглянул. Он казался крайне любопытным, но и обеспокоенным. Даже более того, Клодий Пульхр, да, он испытал ко мне жалость.

Этого я выдержать уже не мог. Я вскочил на ноги, схватил свой меч и сбежал оттуда, потому что меня охватил невыносимый стыд.

Кроме того, это ж надо было так подвести Цезаря. Я ведь обещал вести себя прилично.

Я пришел к вам и долго полоскал руки в чаше для умывания, пока вода не стала красной, как кровь в галльской реке. Пальцы болели. Когда я потом посмотрел на свои руки, все они оказались в занозах и порезах. Порезы эти легко открывались, и за белесой кожицей видно было красное мясо.

И я думал: как это я мог так поступить? Я ведь совершенно себя не контролировал. Я так хотел Фульвию, что решил убить Клодия — вот и вся недолгая цепочка. Я разучился жить по-человечески.