Дария Беляева – Марк Антоний (страница 74)

Впрочем, когда Цезарь видел, что с племенем можно договориться, он не пускал в ход крайние меры. Очень рациональный человек.

— Игра в кости и страховые компании основаны на одном и том же принципе — на шансе, который выпадает нечасто. Война — тоже азартная игра. Ты просчитываешь вероятность умереть, вероятность стать героем, вероятность разбогатеть, вероятность превратиться в калеку. Но решение действовать так или иначе, ты все равно принимаешь не разумом, а сердцем, потому что на самом деле ты не знаешь ничего. Шанс есть шанс.

А я помню красные воды реки, там, против течения, она прозрачная, а по течению — алая. Но снились мне реки красные в обе стороны.

Убивать столько людей все равно тяжело, физически трудная работа, но еще это большая работа для ума, который такое в себя не вмещает.

Как я могу знать все это и утверждать, что Цезарь — хороший человек? А я вот тебе говорю: он был добрый, благородный, тонко чувствующий, милосердный. И все-таки, думаю, он не щадил тех, кого можно было, и щадил тех, кого не стоило.

Я всегда выполнял его приказы, поскольку считал, что мой ум не охватывает величину замыслов Цезаря. Однако смог ли я поступить так же, как поступал Цезарь, когда был свободен в своем выборе?

Нет. Позже, когда вождь атребатов, Коммий, просил меня о пощаде и прощении за измену, я простил. И Цезарь, хотя сам бы он поступил совершенно по-другому, не стал оспаривать мое решение.

Но то случилось позже, а перво-наперво я изрядно обалдел.

Знаешь, кто обалдел бы еще сильнее? Красавчик Клодий. История все-таки о нем, кроме того, вот у него монстры, которых он понимал, вдруг переставали таковыми быть. И он знал истинную схожесть всех людей мира, какую-то тайну.

Там, где мне было не очень легко, ему было бы невозможно. Клодий мог быть жестоким, но то была природная жестокость, обратная сторона жизни. Клодию просто не под силу рациональная жестокость, он не умел подвести под нее ни цифр, ни красивых слов.

В какой-то мере именно он и Цезарь, а не Цезарь и Помпей были главными антиподами нашего времени. Рациональное будущее и иррациональное, хаотическое настоящее. Все и сразу или когда-нибудь, но — куда больше. Фундаментальный, как сказал бы Цезарь, конфликт между настоящим, пожирающим будущее и будущим, пожирающим настоящее.

Да, Клодий был милосерднее, чем Цезарь, чем я, выполнявший вполне законные приказы, чем другие наши офицеры. У нас были вопросы, но их было мало.

Клодий же был существом из прежнего времени, из века Сатурна, когда все мы жили в любви и мире. И пусть он казался таким воинственным, в нем не было ничего, кроме животного желания распространить себя как можно дальше.

А это, Луций, согласись, совсем другая война.

Да, о Клодии. Вот мы и подошли к нему, и как скоро. Сколько лет моей жизни все крутилось вокруг него?

Я не хотел обратно в Рим. Богатая Галлия, которая, сколько ее ни грабь, не истощалась, меня полностью устраивала. Да, в остальном порядки у Цезаря были строже, чем у Габиния, но я продвигался по службе, и Цезарь меня ценил. Я любил наблюдать за ним и слушать его, этот человек впечатлял меня своим масштабом.

А какие в Галлии были небеса — низкие-низкие, звездные. Говорят, небо везде одно и то же, но это ведь не так. Там небеса были такие чудные, словно в любой момент готовые порваться под своей тяжестью и одарить нас тем непереносимым сиянием, которое рождают небесные тела.

Я чувствовал себя свободным. Казалось бы, жесткая дисциплина должна была меня подавлять, но внутри я ощущал себя куда свободнее, чем в Риме, потому что жил по примитивным правилам, вполне мне понятным.

Так что, когда пришло время ехать на выборы квесторов, я расстроился. Мне это было не слишком по сердцу, но Цезарь настоял. Ему нужен был свой человек на этой должности, а я доказал свою надежность.

Впрочем, квестором я в том году так и не стал, да и история эта неинтересная, если ты ее помнишь, а если не помнишь, то ты ничего не потерял.

На самом деле история о Клодии и обо всех причастных.

Так вот, первым делом, приехав в Рим, я отправился к Цицерону с рекомендательным письмом от Цезаря. Сам я его не читал, потому как оно было скреплено печатью Цезаря, и не зря. Увидев упоминание себя и Цицерона в одном предложении, я бы как минимум расстроился.

Паскудина меня приняла без разговоров. Он был скучный и в плохом настроении, бледный с лица. Вдумчиво прочитал письмо Цезаря, посмотрел на меня поверх кустистых бровей.

— Интересный выбор, — сказал он. — Чем больше знаю Цезаря, тем больше убеждаюсь в том, что он любит парадоксы.

Я расплылся в широкой улыбке.

— Цезарь разбирается в людях и видит в них то, что они сами в себе не видят, — сказал я. — Это отличное качество для руководителя.

— Руководителя, — хмыкнул Цицерон. — Я знаю множество отличных качеств для руководителя, и доброта не одно из них.

О боги небесные, думал я, я сейчас съем твое лицо, обещаю тебе, если ты только скажешь еще хоть слово. То ли Цицерон почувствовал что-то в мельчайшем колебании моей улыбки, то ли мое общество успело наскучить ему за две с половиной минуты, но он только кивнул и положил письмо на стол.

— Ты свободен, Антоний, — сказал он. — Свой ответ Цезарю я напишу в ближайшее время.

— Ну ладно, — сказал я. — Бывай.

— Что за вульгарность? — спросил Цицерон, когда я захлопнул за собой дверью. Впоследствии эта паскудина упрекала меня в том, что я прежде заехал к нему, чем к родной матери. Признаю, мне хотелось разобраться сначала с неприятными делами, такой уж я человек.

Дома меня встретили теплом и радостью. В тот вечер я рассказывал вам о Галлии только хорошее, как красивы и бурны там реки, какое небывалое небо, как мягка галльская овечья шерсть. Да, рассказывал всякое и раздавал подарки, коих привез с собой великое множество, и не все бы мама приняла, зная, как они добыты.

Мы пили теплое вино, смеялись, я рассказывал какие-то хорошие истории, и оттуда, из того вечера, пронес идею, что война меня совсем не изменила. Я все тот же: незаметно наклюкался на семейном празднике и давай звенеть историями, которые только мне кажутся смешными.

Было так тепло и хорошо. Ты попросил меня познакомить тебя с Клодием, я сказал, что мы все еще враги, но, может быть, когда-нибудь. Я даже думал, а почему бы и нет?

Мы с тобой и Гаем возлежали и пили вино до самого рассвета, и вы слушали меня, раскрыв рты, хотя ты к тому моменту сам успел повоевать.

— А кровавые истории расскажешь? — спросил Гай.

— Не, — сказал я. — У меня нет настроения.

И правда. Хорошая вышла ночь, чудная-чудная, и тоже звездная. Почти как в Галлии.

Все было прекрасно. Но выборы квесторов задерживались, мне приходилось лебезить перед паскудиной Цицероном, и это ожидание вкупе с вынужденным общением с крайне неприятным мне человеком породило напряжение.

С каждым днем я чувствовал себя все хуже и хуже, начались даже какие-то боли в мышцах, охочих до прежнего движения.

Кроме того, да, Фульвия. Все вернулось на круги своя. Почти забыв ее в Галлии и утешаясь с местными женщинами без мыслей о ней, в Риме я вдруг снова сошел с ума.

И понял Гая, все еще страдавшего по своей Квинтилии — никакого облегчения, как больно.

Я перестал спать по ночам, весь день вынужден был улыбаться и стараться затесаться кому-нибудь в друзья. В обычных условиях я сходился с людьми легко, но вдруг мне все, будто по аналогии с Цицероном, стали противны.

В городе стало неспокойно. Завелся, как в своих письмах называл его Курион, "злодейский Клодий", Милон.

Тот же Клодий, писал Курион, только не искренний и не талантливый, зато — куда хитрее.

На улицах то и дело происходили стычки группировок злодейского Клодия и стандартного Клодия, и я жалел, что не могу присоединиться ни к одному из них. Я должен был вести себя очень прилично.

Давление росло и росло, пока не стало невыносимым. Это случилось в одну из ясных лунных ночей. Наша с Антонией дочка хныкала в колыбельке, и Антония встала к ней (она мало доверяла рабыням в плане ее воспитания).

— Ты не спишь? — спросила она, появившись в проходе с ребенком на руках.

— Не, — сказал я. — Не могу.

Антония замурлыкала нашей дочке.

— Папа у нас сумасшедший, у папы у нас трубы горят, да?

Я молчал и смотрел в потолок. Дочь не вызывала у меня никаких особенных чувств. Ребенок, как ребенок, симпатичный, но даже и не понять еще, на кого похожа.

— Заткни ее, — сказал я.

— Не могу, она же тебя увидела.

Я огрызнулся, сказал ей что-то резкое, а потом вдруг встал и начал одеваться.

— Я не могу жить, — сказал я. — Антония, я люблю другую женщину.

— Ну-ну, — сказала Антония. — Удачи. Удачи ему, правда, малышка?

Я, вопреки обычаю, ничего ей не ответил. Пожалуй, это Антонию даже взволновало.

Знаешь, к кому я пошел? Догадываешься, очевидно. Я пошел к Фульвии. Мне было все равно, встречу я Клодия или нет, и что я ему скажу. Я ворвался в его дом, сбив с ног привратника. Фульвия заверещала. Клодия, судя по всему, не было дома. Ну, конечно, где-то далеко в городе полыхало зарево от факелов.

Справившись с первым испугом, Фульвия спросила:

— Что ты тут делаешь?

Она подозвала к себе двоих кухонных рабов с ножами, и они заняли какую-то дурацкую боевую стойку в их представлении. Думаешь, настолько пугающий у меня был вид?