Дария Беляева – Марк Антоний (страница 68)

— И я не пробовала эти маленькие мидийские пирожные из легкого теста, покрытые медовой глазурью.

— Но, уверен, ты пробовала блюда, намного превосходящие их.

— Может, может, не знаю. И я никогда не увижу, как вырастет моя сестра, Клеопатра. Ах, почему я не спросила у мамы, как это — умирать? Хотела бы я знать это сегодня.

Я поцеловал ее в губы.

— Умирать не страшно. Просто думай о хорошем.

— Как если не можешь заснуть? Мамочка всегда говорила мне: если не можешь заснуть, представляй себе море, какое оно синее, и его волны. Я пробовала сделать это сегодня, но мое море бушевало.

Она стала тихонько плакать, и я прижимал Беренику к себе, вдыхая запах ее кожи и целуя ее в висок.

— У тебя такие прекрасные волосы, — сказал я.

— Это пари-и-и-и-ик, — заныла она. — Пари-и-ик!

Я зажал ей рот.

— Тихо, царица, — попросил я. — Дай мне снова тебя поцеловать.

Я прикоснулся губами к ее губам, и Береника вся расслабилась в моих руках. Еще некоторое время мы целовались, и я был готов повторить все снова, с самого, так сказать, начала. Но Береника сказала:

— Теперь уходи. Скоро приведут мою сестру. Я хочу попрощаться с ней, она, моя бедная девочка, теперь остается совсем одна. Папа не считается. И Арсиноя не считается. И братья тоже. Только я люблю эту малышку.

— Уверен, и она тебя любит.

— О, очень, очень любит. Спасибо тебе, Марк Антоний. Ты такой теплый. И я сразу подумала, что у тебя большое достоинство.

— Именно такое, какое и нужно для столь печальных моментов? — спросил я.

Береника тихонько засмеялась.

— Ну иди, — сказала она сквозь смех. — Мне еще нужно одеться. Я хочу быть красивой, чтобы моя сестра тоже захотела стать красивой. Скажу тебе честно, ее внешность оставляет желать лучшего. Я хочу быть очень красивой сестрой сегодня.

Я оставил ее в комнате, прихорашивающейся, и на следующее утро увидел ее голову на золотом подносе. Он стоял у Птолемея на коленях, и Птолемей задумчиво рассматривал его содержимое. Ее глаза и рот были закрыты, думаю, об этом позаботились. Выражение на лице Береники казалось очень спокойным, мне даже подумалось, что на губах ее играет легкая улыбка.

Прекрасное, одухотворенное лицо маленькой богини.

Сегодня Птолемей поднял ее голову и взвесил на руке, а я вспомнил, что делал с ее телом вчера, и меня затошнило.

Вчера мысль о том, что завтра Береника умрет, казалась мне крайне волнующей. Сегодня же я испытывал лишь отвращение. Странно думать, что тело, которое ты так любил пару часов назад, валяется сейчас обезглавленное и обескровленное.

Я вспоминал темные соски и длинные ноги Береники, и мне было плохо от мысли, что все это утратило свою красоту и жизнь.

А эта голова — глупая, но хорошенькая голова, разве заслуживала она этой злой судьбы?

У меня внутри все звучал этот ее вопрос: каково это, умирать? Вот Береника, молодая, здоровая, спрашивала это, а вот ей уже все известно. Великая тайна пролегла между двумя этими состояниями. Получаем ли мы вообще ответ на свой вопрос, Луций, великолепное Солнце?

Может, мы не успеваем получить ответ?

Вскоре и моя гибель станет навевать на людей такие философские размышления.

Береника, может, и не была семи пядей во лбу, но отличалась трогательной искренностью. Жаль, что она не может родиться снова. Хотя Пифагор, вроде бы, верил в переселение душ. Поэтому он не ел мясо, опасаясь поужинать дедушкой или дядюшкой.

Вроде бы он был очень мудрый человек. И, если так, может, всем божественным законам назло Береника переродилась красивой птичкой, павлином-мальчиком.

А, может, как в их роду и полагается, она исполнила свое смертное предназначение и стала богиней. Тогда нечего грустить о ее глупой смерти, но я все равно грущу.

Эта смерть сделала несчастной женщину, которую я люблю, очень и очень надолго, а, может быть, навсегда.

Но кто мог знать тогда, что любовью всей моей жизни станет сестра Береники, что однажды я встречусь с ней, и судьбы наши соединятся так крепко, что и после смерти их будет не разъединить?

Неказистая девочка, которую я даже не увидел, выросла в женщину, приведшую меня к гибели.

А как все сложилось бы, будь Береника жива? Не меньше ли жило бы злости и недоверия в ее сестре? Этого уже никто знать не может и, наверное, этого не надо знать.

Что касается меня, я смотрел на эту голову с ужасом и печалью, хотя каких только отрезанных голов я уже не навидался.

Вчера я целовал эту голову, а сегодня она на подносе. История, собственно, об этом.

Любая история всегда об этом.

Ну вот, сейчас, милый друг, я опять начну думать об смерти, и тебе будет больно, а я этого не хочу. Я напишу тебе еще, когда сердце будет способно это выдержать.

Будь здоров и пошли мне знак, если только я причиняю тебе боль.

Я обещаю, я не буду дурным.

Этот ужасный Марк Антоний, он же, твой брат.

Послание десятое: Костер

Брату своему, Луцию, уставший выдумывать новые окончания, уставший от жизни, уставший от всего вообще, Марк Антоний.

Сегодня и вчера я не спал совсем, просто перестал уметь это, удивительно, ведь раньше я любил сладко вздремнуть, и леность моя не знала себе равных. Теперь вдруг бушует дикая энергия, как бывает обычно перед боем, но не перед хорошим.

Почему на юге темнеет рано? Я не знаю, а ты? Ты, милый друг, теперь-то уж наверняка все знаешь.

В последний раз, когда мне удалось заснуть, приснился Клодий. Думаю оттого, что я тебе так много о нем написал. Клодий стоял со своим оранжевым громкоговорителем в руке, и я слышал его шумное дыхание, звук шел, во много раз увеличенный. И, хотя на теле Клодия не было никаких ран, звук этот не оставлял сомнения в том, что легкое у него пробито.

И на мегафоне — пятнышки крови, как причудливая глазурь для украшения, звук его голоса разносил их далеко.

— Все люди, — кричал он. — Братья, сука, бля! Нет тех, кого мы не примем в наш круговорот жизни и смерти! Ни одна сука не имеет морального права говорить нам, что мы не едины, что не равны, что нет великой цели, которая объединит раба с хозяином, а бедняка с богачом. Она существует, эта цель, и будет, блядь, существовать всегда, сколь бы упорно ее ни пытались скрыть. Эта цель — справедливость, забота о бедных и о богатых, и о тех, кто не может позаботиться о себе сам. Люди есть люди. Мы ведем себя одинаково уже много веков, одинаково любим, страдаем и ненавидим. И в этом главном никогда друг от друг не отличались. Я все сказал, нахуй.

Я все сказал.

Я стоял к нему близко, и, глянув на свои руки, увидел, что они в какой-то красной сыпи. Затем я понял, что это капли крови Клодия, они распространяются так далеко от того, что Клодий кричит, и от этого же звук становится совсем уже невыносимым.

Я тер друг о друга руки, пока они не стали равномерно красными. Во сне я все еще ненавидел Клодия за то, что тогда он мне не поверил, и за то, что он был, не поверив мне, совершенно прав. Но я знал уже, что Клодий умрет, и мы не успеем помириться, и от этого я его любил.

У меня часто бывает, что во сне я вижу мертвых и не знаю, что они уже умерли. Часто мне снится Публий, мы с ним разговариваем так, будто он живой, иногда он советует мне что-нибудь. Снится мама, но она чаще молчит. Снитесь вы, конечно, наше детство и все, в чем я был перед вами не прав. Снится Фадия, и мы занимаемся любовью. И так далее, и все подобное тому.

Но Клодий приснился мне с предзнанием, что он уже умер, и передо мной стоит не мой друг, не мой враг, а несуществующий больше человек.

И мне так жаль было надежды его и мечты, пылающий, страстный голос, где они все теперь? Вопрос старый, как мир, но, куда денется после смерти, к примеру, Лепид, я догадываюсь. Будет тенью бродить и ничего-то более, почти как в жизни. А куда мог деться Клодий с его безмерной страстью к жизни, контрастностью, безумием, терзавшим его, подобно злобному псу. Куда он делся, если редко говорил и все чаще кричал, если люди ему не нравились, но он любил их, если ненавидел меня так, что готов был убить? Может исчезнуть что-то незначительное или просто хрупкое. К примеру, разве удивительно, что исчезла Фадия? Она и с самого начала только одной ногой стояла в этом мире, а другой был там, где все иначе.

Но Клодий, нет, Клодия нужно было с мясом вырывать из этого мира. В то, что он мертв, долго не верилось. И долго не понималось, как вообще это человеческое, не слишком внушительное тело могло выдерживать то, что теперь ушло оттуда и навсегда замолчало. Как в нем умещалась его злая энергия?

Как ты понимаешь, милый друг, я расскажу о смерти Клодия. Не для того, чтобы вспомнить очередные чудные мгновения, в которых я идиот. Скорее уж, для того, чтобы все-таки понять, как получилось так, что он умер. Если и знал я людей, подобных Ромулу, которых вместо традиционной для человечества смерти стоило в вихре забрать на небо, то да — это Клодий.

Но с Клодием все случилось так же, как и со всеми прочими людьми. Те же муки, та же смерть, та же пустая оболочка, про которую только недоумеваешь: ну как так, и всего лишь это — красавчик Клодий?

Ну, да я заговорился.

Габиния отозвали из Сирии, и первое, что было ему вменено на суде — наше с ним египетское приключение. Вышло крайне досадно. Габиний ни словом не выдал мою причастность, тем более, что Птолемей обломался выдать все сумму одним махом (оказалось, он на грани банкротства), и я ничего не получил, да и Габинию достались какие-то крохи, всей этой истории не стоившие.