Дария Беляева – Марк Антоний (страница 67)

— Римские имена такие странные. Отрывистые и резкие.

— Ты прелестное создание, — сказал я. Береника облизнула губы.

— Благодарю, — сказала она, польщенная и такая радостная, словно это не последняя ночь в ее жизни. — Но почему ты пытался мне помочь? Я совсем-совсем не поняла тебя, Марк Антоний.

— Твой муж, Архелай, был моим другом. Недолго, но был, — ответил я.

— Правда? — спросила она. — Архелай был очень мил. Предыдущего своего жениха я задушила.

— Сама? — тихонько засмеялся я.

— Нет. Но я велела это сделать.

От нее пахло чем-то диковинным и душным, почти как в моей комнате, но еще острее. Я подошел к кровати, и Береника спустила ноги на пол, стала разглядывать меня.

Мне всегда нравились только победители, но здесь мои симпатии встали на сторону побежденной.

— Мне так страшно умирать, — сказала она доверительно. — Не могу думать об этом. Ты был так добр ко мне.

Я сказал:

— Если бы я мог тебе помочь…

— Ты можешь, — прервала она меня. — Ты можешь помочь мне, Марк Антоний.

Я подумал, что она попросит меня тайно вывести ее или еще что-нибудь в этом роде, но Береника принялась гладить меня по животу.

Я истосковался по женщине, которая ляжет под меня добровольно, без криков о милосердии и о деньгах. Не было нужды просить меня два раза.

Как ты понимаешь, никогда прежде у меня еще не было царицы, пусть и бывшей, и само это чувство — обладание чем-то столько ценным, возносило меня на небеса. Она не издавала ни звука, и я тоже, мы делали все тихо-тихо, только в самом конце я не смог удержаться от радостного смеха, и Береника ладошкой зажала мне рот. Ее кровать была такая большая и просторная, удобная для того, чтобы хорошенько исследовать царицу-царевну Беренику.

Когда мы закончили, она, тяжело дыша, прижала руку к вспотевшей полной груди и ущипнула себя за темный сосок.

— Да, — сказала Береника. — Так намного лучше.

На ней были только украшения и больше ничего. Я рассматривал их причудливые формы и гладил Беренику по бедру.

Она сказала:

— Ужасно думать, что мою голову покажут всем этим неумытым людям, и они будут смеяться над ней. Они грубы и плохо пахнут. Они могут плюнуть мне в глаза. Хотя мои глаза все равно не будут видеть.

Пот блестел на всем ее теле и причудливо смешивался с запахом благовоний.

— После смерти я стану богиней, — сказала Береника, повернувшись ко мне. — Я уже богиня, но после смерти произойдет воплощение. Ты делал любовь с богиней.

Я прошептал:

— Такого со мной еще не случалось.

— Моя сестра Клеопатра считает, что я совсем глупенькая. Это не так. Она любит меня, но не понимает. Никто не понимает меня.

— Ты очень хорошенькая, — сказал я, не зная, как ее утешить. — Одно из самых прекрасных существ на свете.

Береника наморщила носик.

— Хорошенькая. Надо же! Всего лишь хорошенькая! Если хорошенькая девушка — одно из самых прекрасных существ на свете, то разве этот свет хоть чего-нибудь стоит?

Я приложил палец к ее губам.

— Тише. Ты сама сказала.

— Да, — она кивнула. — Точно. Папенька мог бы пощадить меня, если бы я сдалась, как ты думаешь? Если бы не случилось этого боя? Так досадно.

— Скорее нет, — ответил я. — Он у тебя не из самых милосердных.

На самом деле, я думал, что это было возможно. Но разве стоило расстраивать ее, если все уже сложилось именно так?

— Да уж, — сказала она. — Значит, никакого выхода не было? Совсем-совсем?

— Нет, — сказал я. — Но ты ведь царица.

— Царевна, — сказала она. — Теперь я снова царевна, и больше никто.

— Царевна — это уже кое-что. И ты успела подержать в руках страну столь прекрасную, что замирает сердце.

Забавно, что это утешение теперь вполне применимо ко мне: я тоже успел подержать в руках эту страну и даже двух ее цариц.

— Я хотела бы родиться животным, — сказала она, снимая и надевая браслет, рука ее проскальзывала в него легко, хотя сидел он крепко, даже все наши забавы не смогли его сдвинуть. А теперь он так скользил от одного умышленного движения — все-таки у них отличные ювелиры.

— Каким? — спросил я.

— Красивым. Я хотела бы жить во дворце. Может быть, павлином. Только мальчиком. Их девочки ужасно некрасивые. Моя сестра Клеопатра никогда не будет в безопасности. Отец запомнит мое преступление и однажды обязательно припишет его ей.

— А она умная девочка? — спросил я, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Очень, хоть и младше меня. Все время пишет и читает. Какая скука.

Я сказал:

— Значит, с ней все будет хорошо. Слышал, умные люди умеют предсказать событие до его наступления.

— Как гадатели?

— Наверное. Не знаю, я тоже не великий умник.

Береника улыбнулась.

— В этом мы похожи. Ты хочешь меня еще раз?

Один этот вопрос, произнесенный ее сладкими, царскими устами взбудоражил меня невозможно. Береника оседлала меня, со стоном приняла меня в себя и сказала:

— Мы с Архелаем думали, что, если победа будет за нами, мы сделаем ребенка. Сегодня у меня хороший день для этого. Я могла бы родить тебе сына. Или дочь. Но этого не будет никогда-никогда, потому что завтра я умру.

Не знаю, что больше возбудило меня: то, что ее тело было готово к тому, чтобы понести или то, что завтра, бездыханное, оно будет лежать без своей прекрасной головы. Может, где-то в ее чреве зарождалась сейчас жизнь, которой не суждено было сбыться. Вообще-то это грустно, но та любовь была полна для меня ощущения смерти, и оно, как и война, делало радость острее.

После всего Береника устроилась у меня на руках и попросила обнять ее покрепче. Я вспомнил Фульвию и ее холодные пятки. Береника сказала:

— Так тепло. А потом станет холодно, как ты думаешь? Что я почувствую.

— Ничего, — сказал я. — Это очень быстрая смерть. Ты не успеешь даже понять, что умираешь.

— Точно-точно?

Я кивнул.

— Ну, я не пробовал. Но умные люди говорят, что так.

— А умные люди пробовали? Нет ведь. Значит, никто не знает, каково это — умирать.

— Есть люди, которые чудом спаслись, почти умерли, но не умерли.

— Почти умерли, но не умерли, — повторила Береника. — Но давай не будем с тобой говорить о грустных вещах. В мире и так очень много печального. Что бы ты сделал, если бы ты завтра умер?

— Провел бы эту ночь в постели с такой прекрасной девушкой как ты.

— Мужчинам легче, — сказала она. — Ты мог бы думать, что мы сделали с тобой ребенка. И осталось продолжение тебя. У меня никогда не было ребенка. Я этого не испытаю. А еще я, представляешь, никогда не была в Антиохии. Там красиво? Говорят, там очень красиво.

— Александрия намного лучше, — сказал я искреннее. — Ты ничего не потеряла.