Дария Беляева – Марк Антоний (страница 69)

Мне стало жалко этого старика, который так упрямо просил чеканить монеты с собой молодым и красивым, который любил поспать после еды, который так блестел своими длинными глазками и так мне доверял.

Я на самом деле пытался ему помочь, сам помнишь, я просил вас с Гаем выступать обвинителями по его делу, надеясь, что вы сумеете поиграть в поддавки так, чтобы это было не слишком заметно. Гай долго не соглашался (а он был куда успешнее тебя в своем деле), но больше из вредности, и я просил тебя его уговорить.

Впрочем, план был глупый — вас не взяли.

Мне, как и большинству офицеров Габиния, удалось избежать не то что наказания, а даже и суда. Но в то время нас встречали не сообразно масштабу произведенных побед. Вместо того, чтобы вернуться героем, я вернулся одним из разбойников под началом именитого грабителя. Чувство было неприятное, мягко говоря. Зато я почти разделался с долгами семьи, и дома-то героем стал, однако, по-моему, люди презирали меня еще больше прежнего.

Война, на которую я уговорил Габиния, шла против воли священных книг, тем более, люди были вполне осведомлены о том, что Птолемей — злобный и порочный государь. Габиний и я вместе с ним оказывались помощниками зла.

Впрочем, разве не умеет сенат закрывать глаза, когда это нужно? Птолемей был не лучше и не хуже многих, кто кормится из щедрой руки Рима.

Я думал, что отдав долги (большую их часть, с остальными я разделался чуть позже) и став военным, я заработаю всеобщее уважение, но получилось по-другому. Несмотря на проявленную отвагу и награды, меня презирали, я был грабителем с муральной короной на голове, только-то и всего. Далеко ли это было от правды? Едва ли. Но, Луций, милый друг, а когда это бывает далеко от правды? Война есть война, и ни древние подвиги, ни современная политика не свободны от ее животных проявлений.

Только Красавчик Клодий мечтал вывести какого-то нового, идеального человека (сам таковым не будучи), а я жил в мире низменных потребностей и целыми днями искал их удовлетворения, как в мире, так и на войне.

В Риме я провел не так много времени, как мне хотелось, и было оно совсем не таким, каким я его представлял.

Кое-что хорошее я все-таки успел сделать — мою старшую дочь. Так как нигде нам не были рады, мы с Антонией Гибридой редко вылезали из постели.

Я вообще маловато помню из того времени. Какие-то наши семейные посиделки, у мамы были проблемы с зубами, я все время хотел от Антонии секса, Гай зачитывал письма дядьки с острова, из которых получалось, что все у него хорошо. Мы все никак не могли пересечься с Курионом, он получил квестуру в Азии при брате Красавчика Клодия и собирался в ближайшее время отплывать, и всякий раз, когда я просил его о встрече, у Куриона находились дела.

Я даже думал, что он не хочет появляться в моей компании, однако теперь мне кажется, что дело в Красавчике Клодии. Курион разрывался между нами и не хотел показывать свое предпочтение ни одному (в компании с Клодием его в то время тоже не видели), ни другому.

Я полагал, что до отплытия Куриона мы так и не успеем увидеться. Я радовался, что с Клодием он тоже не контактирует. Выходило так, что Курион и вправду мог быть занят своими крайне срочными делами.

Но как же повидать этого великолепного Марка Антония хотя бы раз? Неужто у Куриона вовсе не осталось совести?

Осталось немножко. Но то была хорошая капелька концентрированной совести. Вроде как с медовой водой, чем меньше ее остается, тем лучше остаток.

Курион пригласил меня на охоту. Письмо было примерно таково:

"Гай Скрибоний Курион другу своему, Марку Антонию!

Здравствуй! Подготовка дело утомительное, думал, уже не найду для тебя время и уеду в печали. Но нам не помешало бы встретиться и все обсудить. Приглашаю тебя поохотиться со мной, завтра день будет крайне для этого благоприятен, и добыча обещает быть богатой.

Будь здоров!"

В этом крошечном письме мне чудилось какое-то тайное послание, шутка или секрет под маской вполне обычных слов. Я был заинтригован, тем более, что касается охоты, мне уже приелись все развлечения, в которых не пускается кровь. Рим мало что мог предложить мне, прошедшему через пустыню Синая на запах крови.

Я сказал Антонии, что поохочусь с Курионом, на что Антония ответила мне:

— Ты думаешь, Курион тебя просто так пригласил?

Я пожал плечами. На самом деле, я так не думал.

— Сейчас вокруг творятся очень чудные дела, — сказала Антония. — Ты все пропустил. Курион зовет тебя выбрать сторону.

— Это когда это ты умная стала?

Антония надула большой пузырь из жвачки и втянула его обратно так, что он прилип к ее зубам тонкой пленкой.

— Пока ты тыкал мечом в людей, я изменилась. Трахать меня было некому, а трахаться как-то нужно, вот я и стала интересоваться политикой. Там, говорят, все постоянно друг друга трахают.

— И как, помогло?

— Помогло, теперь, когда я трахаю Эрота, представляю, что я верхом на Цезаре.

— Дура, — сказал я.

— Нет, я серьезно. И тебя представляю Цезарем тоже.

— Все, пошла ты на хер.

— Как скажешь, Цезарь, — сказала она с придыханием. — Давай в следующий раз ты — он, а я юная девственная галльская девушка невероятной красоты?

— А ты сможешь сыграть юную девственную невероятную красоту так, чтобы я поверил?

— Пошел на хер.

Вот и поговорили.

Ну, к охоте. Как приятно снова оказаться верхом на лошади! Хотя конь, которого мне дал Курион, был спокойный, не военного нрава, даже чуточку пугливый, само это ощущение, животного тепла и доверия, оно приятно всегда.

Мы с Курионом двинулись на охоту рано утром, еще до завтрака, и в животе у меня урчало. Но в том, что касается охоты, это приятное чувство, даже очень — быть голодным и добыть себе еду самым древним способом на свете. Голод — сила и страсть, которые позволяют охотнику выследить и поразить свою жертву.

Стоял солнечный день, приятный бриз с Тибра холодил голову, а, когда мы ушли под сень леса, с тем, чтобы дарить нам прохладу, справлялись уже густые кроны деревьев. Рядом с Курионом вертелись его охотничьи псы, черные, гладкошерстые и очень страшные, с огромными зубами и искривленными челюстями. Курион говорил, что это особая порода, но я, наученный собственной ложью о Пироженке, не верил ему. То были просто уродливые ублюдки, вполне закономерно носящие имена Сциллы и Харибды. За ними едва поспевали серые парни постарше, Какус и Тифон, они достались мне. Впрочем, я по этому поводу не переживал. Не больно-то мне и хотелось проводить время между Сциллой и Харибдой.

На поляне рабы готовили жаровни для мяса, набирали в амфоры с двойным дном холодную речную воду, чтобы остудить хранимое внутри вино.

— Я так скучал по тебе, Курион, — сказал я искренне. — Дорогой друг, как твои дела? С тех пор, как началась кампания в Египте, я едва мог отвечать на твои письма.

Курион проверил, как натянута тетива лука, посчитал в колчане стрелы. Он чувствовал себя неловко, но я не понимал, почему.

— Слушай, — сказал я. — Все мне понятно. Клодий, да, и я, мы наделали много глупостей, и ты здесь ни при чем. Несправедливо заставлять тебя выбирать между моим и его обществом. Он сильно злится?

Курион почесал густую бровь.

— Никогда не переставал.

— Я не удивлен.

— А ты переставал?

— Нет, — сказал я. — Только во сне. Иногда.

— Это уже хороший знак.

Курион помолчал, устроился поудобнее в седле и погладил по шее коня.

— Кстати говоря, — сказал он. — Отец болен. Представляешь?

— Ужасно, — сказал я. — Тяжело тебе, наверное, уезжать.

— Он говорит: езжай. Отец старый, мол, все равно умрет, а Родина — останется. И вообще, говорит, никогда не меняй государство на людей. Оно одно, а их множество.

— В его стиле так говорить, — сказал я.

— Но не делать, — ответил Курион.

— Да, в этом его трагедия.

Мы помолчали.

— Все серьезно?

— Он весь исхудал, и кожа стала какой-то желтой. Жалуется на боли.

Я вспомнил Птолемея, и в нос будто сразу ударил запах его сигарет.

— Но я думаю, еще сколько-нибудь он продержится, — сказал Курион. — Может, я даже успею вернуться.

— Ты сам-то хочешь в Азию?

Курион помолчал. Собаки шли рядом с нами совершенно тихо, я слышал лишь их хриплое дыхание. Стало прохладно, и я поплотнее закутался в плащ. Свет ненадежно пробивался сквозь обнимающие друг друга кроны деревьев, и я напряженно вглядывался в темноту леса, ища движение.

— Тоже не знаю, — ответил Курион. — Не очень-то я веселый сегодня, правда?

— Да я тоже тебе пример не подаю.