Дария Беляева – Марк Антоний (страница 49)

Но она ничего не ответила, продолжала смотреть на меня совсем темными в слабом свете луны глазами.

— Ну, — сказал я. — Я не очень-то соображаю. Интересного ничего не скажу.

— Только не словами какого-нибудь философа, — попросила она так нежно, что я не удержался и погладил ее по волосам. Они были очень мягкие. В слабом белом свете было вовсе не видно, что она старше меня. Красотка Клодия казалась совсем девчонкой.

И я сказал:

— То, что делается без усилий. Вернее, то, что случается, когда перестаешь прилагать усилия, чтобы этого не случалось. Ты меня понимаешь?

Далеко не лучшая речь великолепного Марка Антония, без фирменных цветастых метафор и сальных шутеек, но Клодия Пульхра оценила то, что я сказал.

— Так не прилагая усилий, чтобы не впускать в мир зло, мы виноваты в его появлении?

В ушах у меня шумело, и нос почему-то заложило. Я сказал:

— Я думаю, что люди делают злые вещи, потому что они перестают следить за собой. И то же самое — боги. Боги забывают о том, что мы маленькие и хрупкие, и случаются всякие моры, землетрясения и прочее. Я делаю зло, когда забываю о человечности других.

— Ты говоришь о Фадии?

Я разозлился и решил толкнуть ее в воду, но Клодия сказала:

— Тшшшш! Ты помог мне, я помогу тебе. Значит, тебе плохо, и ты перепил?

— Со мной случается, — сказал я, но не успел я вывернуться, как она принялась гладить мои губы. Клодия делала это так ласково и нежно, что я закрыл глаза от удовольствия, но, в то же время, в ее ласке не было ничего сексуального. Я быстро привык к ее нежности и расслабился, а она резко засунула мне пальцы в рот и стала гладить мой язык.

— Ты чего? — сказал я невнятно, но Клодия покачала головой, а потом сунула пальцы мне в горло, я оттолкнул ее, и меня стошнило.

— Твою мать.

— Вот, — сказала Клодия безо всякой брезгливости. — Теперь ты можешь пить дальше.

И действительно, всякий раз после того, как тебя стошнит — приходит замечательнейшее облегчение, исчезают все страдания и заботы.

Клодия подозвала рабыню, взяла у нее что-то и сказала:

— Открой рот.

— Второй раз я на это не куплюсь!

Тогда она разжала кулак и показала таблетку на ладони, в спрессованном белом порошке были темные крапинки, на таблетке кто-то выцарапал солнышко.

— Что это?

— Экстази, — ответила она. Я что-то такое о чем-то таком слышал, поэтому открыл рот, и она положила таблетку мне на язык.

— Глотай.

Мы с ней пошли обратно, и я спросил ее:

— А что будет?

— Станет очень хорошо, — пообещала Красотка Клодия. — Подожди немного.

— А зачем ты спросила меня про зло?

— Ты так винил себя, я думала, ты что-то про это знаешь, — сказала она. — Ты меня впечатлил.

Я думал, что таблетку она дала мне за хороший ответ, но к тому времени, как мы вернулись, все уже закинулись и ходили с огромными зрачками. Через полчасика я почувствовал, как сердце бьется сильнее и чаще, а потом пришло и ощущение невыразимого полета. Холодная ночь стала теплой, и все наполнилось светом и любовью, каких я не знал прежде.

Парень, которому я хотел вмазать, показался мне лучшим другом, и я сказал ему, что он прекрасный человек. Да и вообще каждый из тех, с кем я провел тот вечер, вдруг стал для меня особенным. Я полюбил этих людей, я полюбил Клодию, и, хотя это прошло к рассвету, сменившись такой же искусственной и такой же пронзительной тоской, тогда я ощущал себя частью какого-то большого и небессмысленного плана вместе со всеми другими людьми.

Сознание оставалось ясным и ярким, но в то же время мир казался мне очень нежным, воплощенной любовью, которая никогда не увянет и не угаснет. Я вдруг почувствовал эту живую линию, идущую с самого начала времен в меня и через меня — в будущее.

Короче говоря, скажу тебе сразу, Луций: что оно того не стоит понимаешь только на следующее утро. А тогда я думал, что Клодия сделала мне величайший подарок в мире. Разве что я все время клацал зубами, и к утру у меня стала ужасно болеть челюсть.

Оргия все-таки случилась, но я почему-то ни с кем так и не трахнулся. Я лежал с рыжулей на песке, и она, растянувшись на мне, гладила мое лицо.

Я говорил ей, что люблю ее. Она говорила:

— Я никогда не любила никого так сильно, как тебя, Антоний. Я больше никогда не буду плакать, потому что я люблю тебя.

Когда я гладил ее, то хорошо ощущал, как ей нравятся мои прикосновения. Я ощущал это будто бы ее кожей. У нее было длинное, гибкое тело, тоже как у кошки, и, лаская ее, я чувствовал, как ее возбуждение нарастает и спадает.

— Почему мы не трахаемся? — спросил я.

И она ответила:

— Потому что наша любовь выше этого.

— А как тебя зовут? — спросил я тогда, накручивая на палец прядь ее волос.

— Фульвия, — ответила она.

— Хорошо, — сказал я. — А то я все про тебя знаю, кроме этого.

Куриону, кстати, обломилось, причем все то, чего он желал. Однако к утру мы все равно были злые и несчастные, какими, может, не были прежде никогда. В горле у меня немилосердно пересохло, чувство легкости исчезло, а голова, напротив, стала свинцовая, и накатила на меня совершенно невероятная волна отвращения к себе и к миру. Вот урод, подумал я, этот великолепный Марк Антоний, и мир вокруг него тоже уродский.

Курион, судя по выражению лица, был примерно в том же состоянии, и мы молча смотрели на молочный туман, сменивший прозрачный воздух. Все виделось мне пыльным и грязным, хотелось тереть глаза, но цвета и краски не возвращались, и мне казалось, что я смотрю на мир сквозь какое-то ржавое зеркало.

На обратном пути мы с Курионом даже немного поссорились. Я его поддел как раз таки по поводу его любви к Красавчику Клодию, спросил:

— Слушай, а серьезно, как твоему отцу может быть выгодно поддерживать Клодия? Идеи у него довольно людоедские для людей вроде твоего папани.

— Ну да, — сказал Курион. — Только отец не верит, что Клодий собирается их выполнять. Он думает, это хитрая политическая игра.

— А ты?

— А я думаю — выполнит. Так что мы с отцом стоим на одной стороне, но на противоположных позициях!

— И он об этом точно-точно знает? — спросил я.

Тут Курион и разобиделся, так что мы даже не обсудили наши впечатления по поводу вечеринки Красотки Клодии. Лично я так впечатлился, что хотел только лечь и умереть. Так я и сказал Антонии, на что она ответила:

— Слава богам, услышавшим моим молитвы.

Но заснуть я тоже не мог, мучился и маялся, у меня болели зубы, и я чувствовал себя таким жалким существом, что у меня нет правильных слов, которые я в силах подобрать для описания этого состояния. Даже теперь, когда я вспоминаю о том утре, смерть представляется мне плохой, но не худшей перспективой. Да, это муторно, умирать, но не столь отвратительно, сколь утро после экстази. Представь себе, милый друг, свое самое худшее похмелье, измельчи его ножом и смешай со своей же кровью, выпущенной в результате твоего худшего ранения, приправь это все горестными сожалениями о том, что никогда не вернется, но залпом не пей — растяни величайшее удовольствие на пару ближайших дней.

На третий день, когда меня стало чуточку отпускать, я все равно не был вполне в силах справиться с трагедией собственного существования, зато был в силах куда-нибудь идти. Так что я встал тихонько поутру и пошел смотреть тренировки гладиаторов.

Вообще утро — тоскливое для меня время, я предпочитаю его проспать. В тот период моей жизни, если уж я просыпался достаточно рано, чтобы встретить скучнейшую часть дня, то, пока приличные люди работали на благо или даже во вред государству, я, как ты знаешь, ходил в качалку или смотреть тренировки гладиаторов, один важный тренер был мой хороший знакомый. Я брал с собой какой-нибудь вкусный завтрак (бои всегда возбуждали у меня аппетит, мясо есть мясо, что ни говори) и отправлялся смотреть, как мужики мутузят друг друга деревянными мечами, и очень радовался, когда у них все-таки получалось что-нибудь друг другу раскровить.

Тогда, помню, взял с собой вяленое мясо и пирожки с медом (аппетит ко мне вернулся впервые за три дня и очень решительно), уселся на скамейке и принялся смотреть, как два крепких парня сражаются на деревянных мечах. Больше всего я любил глядеть, как учатся молодые. Они еще не всегда понимают, что выгоднее бить не в полную силу, и все происходит куда реальнее, чем у их более опытных товарищей.

Мы поговорили с тем человеком из школы гладиаторов, я поделился с ним едой, и мы обсудили, на кого выгоднее всего ставить в этом месяце.

— А ты все не собираешься? — смеялся он. — Тебе к нам сюда дорога, не бойся, я не забуду нашей дружбы.

— Ну спасибо, — сказал я с набитым ртом. — Очень приятно, умник. Умеешь ты поддержать светскую беседу.

Потом он ушел по каким-то своим делам, а я все глядел, как ребята молотят друг друга деревянными мечами.

— Ну живее! — крикнул я. — Больше чувства! Не воины, а намокшие лисицы!

В этот момент кто-то сел рядом со мной на скамью и сказал:

— Да чего тут смотреть, сука, бля, это постановка все. Улицы — вот где реальная жесть.

Голос был скрипучий, гнусавый, резкий, но очень запоминающийся. Человек рядом со мной вытянул ноги, и я увидел крепко зашнурованные блестящие черные берцы.