Дария Беляева – Марк Антоний (страница 50)

Вот это вульгарная латынь, не так ли?

— Да, — сказал я. — Не без этого. Но люди покупаются.

— А их обманывают, — сказал он. — Им не хватает правды.

Прежде, чем я повернулся к моему собеседнику, он подался ко мне и заглянул мне в глаза. Он спросил:

— А ты по алкашечке веселый или грустный?

— Когда как, — сказал я.

— А я злой, сука, бля, — ответил он. — Публий Клодий Пульхр, кстати.

— Ну вот и познакомились, — засмеялся я, и он тоже с готовностью засмеялся. Красавчик Клодий был полной противоположностью своей сестре. Когда она — синеглазая, он — кареглазый, носик ее крайне аккуратен, у него же широкий нос в заметных порах, где там ее мягкий овал лица, а где его острый подбородок и ярко выделяющиеся скулы. И только губы у них абсолютно одинаковые, безупречно идеальной формы. У Клодия, как и у тебя, лицо в веснушках, из-за этого он всегда казался мне младше своих лет. Я бы никогда не сказал, что он на десяток годков старше меня, максимум, года на два. Было в нем что-то лихое, мальчишеское, что с возрастом почти у всех пропадает.

Я сказал:

— Курион про тебя много рассказывал.

Клодий вскинул густые темные брови.

— Это, бля, кто?

— Ну, парень, — сказал я. — Который защищал тебя в народном собрании.

— А, — сказал он. — Ну да. Спасибо ему от всей души, сука, бля.

Он вытянул ноги в тяжелых ботинках и посмотрел на учебную арену.

— Говно, — сказал он. — Твой раб меня сюда отправил. Хороший малый.

Я несколько растерялся.

— Тебя? Сюда? Ты меня искал?

— Ну, — ответил Клодий Пульхр. Не ожидал я такого красноречия от этого одиозного персонажа. С другой стороны, а чего я еще ожидал?

В Клодии Пульхре не было ровным счетом ничего аристократического, не так, совершенно не так представляешь себе представителя древнего и прославленного рода. Он одевался просто, улыбался широко, сквернословил, словно такова была большая половина его словарного запаса. Клодий походил на разбойника из Субуры, однако весь его образ был тщательно им продуман. И оттого, если можно так выразиться, смотрелся эстетичнее, чем реальность.

Прекрасные женщины, смотрящие с фресок, продуманнее наших обычных, живых женщин, сколь красивы бы они ни были. Даже Красотка Клодия, идеальная вещичка, допускала иногда отвратительную гримаску. То же и здесь — Красавчик Клодий не был представителем низших классов, он был самой идеей низших классов, воплощенной в очень точном образе человека, который ни слова не может сказать без брани, но ищет священную правду жизни, до которой никогда не опускаются богачи.

Прекрасный пример того, как хороший политик должен создать свой образ, опираясь на тех, кого он хочет призвать под свои знамена.

Но в то же время это не значит, что Клодий был лжецом. Он вполне искренне желал стать тем, с кем шел рука об руку к власти. Потому что он думал, что за ними справедливость. И именно в этом желании было столько огня, чтобы народ полюбил его самозабвенно. В конце концов, всем нам хочется, чтобы нас любили настолько, чтобы уподобиться нам. И если в обратную сторону, от бедных к богатым, это работает легко и приятно, то богатые снисходят до подражания бедным очень редко.

Вот что я думаю: Красавчик Клодий мог быть тем еще мудаком, но любовь его к своим питомцам был искренней и настоящей. И в этом его гениальность, до которой ни один популяр не снизошел до сих пор. Никто просто не любит всех этих грязных людей настолько, можешь себе представить? Именно так: не отмыв их, не приведя в порядок, не обучив нашей порядочной латыни.

Ну да ладно, после драки кулаками не машут, милый друг, и кем был Клодий, в сущности, уже неважно.

А тогда мы с ним сидели, и над нами светило яркое, сильное солнце, слепившее глаза мальчишкам-гладиаторам, и их деревянные мечи стукались друг об друга с еще более оглушительным треском.

— А зачем ты меня искал? — спросил я. Красавчик Клодий заставлял меня вести себя очень настороженно. Это со мной нечасто в жизни случалось.

— Ты же Марк Антоний, так? — спросил он вдруг, хлопнув себя по кудрявой голове. — Сука, бля, вдруг я перепутал. Вот лажа-то какая.

— Марк Антоний, — ответил я после некоторой паузы. Красавчик Клодий улыбнулся мне, широко и зубасто. А я все думал, как же он произносил эти речи, которые я слышал в пересказе Куриона. Выяснилось, что никак — то были совсем другие речи, хотя и с более или менее сохранным смыслом, Курион просто оказался не в силах передать изысков вульгарной латыни.

— Ну зашибись, — сказал он. — Марк Антоний. Очень приятно. Будем знакомы.

Он похлопал меня по плечу и сказал, глядя на солнце (глаза его изрядно посветлели, зрачки сузились, и радужка приобрела теплый коричневый оттенок):

— Короче, сестра мне о тебе рассказывала. Ты крепкий парень, мне такие нужны.

— Физически крепкие?

— По-всякому крепкие, сука, бля, — Клодий Пульхр хрипло засмеялся. — Мы с тобой будем друганами, правда? Ты хорошо говоришь. Сестра не сентиментальная, но, бля буду, сказала, ты ей понравился.

— Да мы почти и не общались, — ответил я растерянно.

— Да похуй, — сказал Клодий. — Посмотрим, что она в тебе нашла.

Он ни на секунду не засомневался в том, что я пойду с ним куда угодно. В этом еще одна прекрасная и ужасная черта Красавчика Клодия, позволившая ему стремительно возвыситься и стремительно пасть.

Я сказал:

— А чего ты, собственно, от меня хочешь?

— Ну так, — уклончиво ответил Клодий. — Послушай меня. Если тебе понравится, мы посмотрим, чего ты можешь сделать.

— А с чего ты взял, что мне интересно? — спросил я, вдруг разозлившись. Красавчик Клодий посмотрел на меня и оскалился, его острые, мелкие, белые акульи зубы заблестели под ярким светом солнца.

— Я думаю, тебе все интересно. Тебе реально нечего делать, сука, бля. Ты ж помираешь со скуки. Я уверен, придешь, даже если тебе насрать на общественные проблемы и все такое.

— Справедливо, — сказал я. — Вполне.

— А то.

Клодий Пульхр вскинул кулак.

— Справедливость, сука, бля. И все дела.

Он встал, и тень его легла на деревянные скамьи, очень длинная. Я сказал:

— А где?

— Да в Субуре, — ответил он. — Все, как ты любишь.

— А ты навел справки, я так погляжу.

— А я считаю, сука, бля, что нечего с человеком базарить, если ты не в курсах про него вообще. В Субуре, короче, в семь.

— А где? — спросил я.

— Да ты увидишь. Все будут на ушах, это я обещаю. Реальная жесть. Как ты любишь.

— С чего ты взял?

Я чувствовал себя глупо, мне надоело задавать вопросы, но ничего утвердительного в ответ на напор Клодия сказать было нельзя.

— Ну не знаю. Вижу, ты такой. Все, парень, бывай. Всего приятного.

Я еще долго смотрел ему вслед, игнорируя очень старающихся гладиаторов.

Честно говоря, Клодий был прав. Я даже не раздумывал над тем, пойти мне сегодня вечером смотреть на Клодия или нет. И хотя я относился к нему с некоторой неприязнью из-за Куриона, раз уж я согласился пойти на вечер к Клодии Пульхре, почему же не пойти послушать, что говорит Клодий Пульхр.

Да и вообще, честно говоря, мне и вправду было совершенно нечего делать в этой жизни.

Куриона я предупреждать не стал, просто явился в Субуру. Однако, Клодий зря не дал мне четких указаний — район этот не маленький. Некоторое время я бессмысленно бродил по узким улочкам, успел купить себе выпить и, наконец, услышал крики. Толпа волновалась и шумела, и я устремился на этот пугающий и завораживающий звук.

Народ собрался недалеко от одного из стихийных рыночков, который то возникал, то исчезал, и я хорошо знал это место. Ораторское возвышение Клодию Пульхру было без надобности, он стоял на каких-то деревянных коробках, высоко возвышаясь над толпой. Коробки качались, и Клодий был похож на артиста, выполняющего сложный трюк. Иногда он подавался назад, и люди ахали, думая, что Клодий упадет, но он только смеялся и расхлябанным, быстрым движением подавался уже вперед, он стоял на одной ноге, подпрыгивал, и вообще всячески проверял эти коробки на прочность. Такие вот мелкие движения выглядели как насмешка над традиционной ораторской жестикуляцией, и у Клодия она получалась очень остроумной, действительно забавной.

Артистичный и гротескный, как комический актер, он в то же время лучился искренностью и энергией. Клодий Пульхр умел держать толпу, как никто из тех, кого я когда-либо знал. Только присоединившись к этой толпе, я почувствовал себя ее частью, живым, внимающим организмом. Быстро забылось, что толпа — это все какие-то отдельные люди со своими неповторимыми жизнями и историями. Оказалось, что толпа — нечто больше моего нескромного "я", это поглощающее "мы". Я стоял, тесно зажатый между незнакомыми мне людьми, и чувствовал их лихорадочное тепло, запах их пота, запах чеснока, запах грязных волос. Но вместо отвращения я испытывал чувство, которое сложно описать. Это абсолютное забытье, в котором ты растворяешься, как растворяются в вине, или в любимой (не в любой!) женщине. Здесь, когда Клодий Пульхр говорил о том, что все люди — братья, его понимали буквально.

Эти пару сотен незнакомцев были для меня в тот момент такими же родными, как вы, я любил их всем сердцем, они любили меня, и мы были частью того, о чем говорил Клодий Пульхр — он говорил о нас. Обо всех потерянных, опозоренных, обремененных долгами, о тех, кто страдает от немощи и бедности, о тех, кто возвращается с войн в никуда, о тех, кто не имеет крова над головой.