Дария Беляева – Марк Антоний (страница 51)

Говорят, Клодий Пульхр — защитник черни. Это тоже правда, однако, он никогда не делал настоящей разницы между ими и нами, потому-то он и пугал всех этих высоколобых мразей вроде Цицерона (которому, кстати, всегда доставалось именно за незнатность рода). Он видел правду о людях, которые очень похожи, как бы ни различалось их происхождение. Если хочешь знать, эта правда Клодия Пульхра намного опередила наше время, никто не готов принять ее в полной мере. И я, даже страстно восхищаясь Клодием, не был в свое время готов. Разве что чуть-чуть, осколочками.

Но вернемся к тому вечеру в Субуре, над головой зажглись уже яркие звезды, и голос Клодия, резкий, гнусавый и скрипучий, возносился прямо к небесным телам.

Он, качаясь на коробках, будто искусно прирученная к трюкам обезьянка, запрокинул голову со страстью оракула. Весь он был полон контрастов, этот странный патриций, посвятивший свою жизнь последовательному уничтожению своих же привилегий.

Он кричал, как одержимый:

— Посмотрите на эти сенатские рожи, мои друзья, посмотрите в их глаза — они испытывают к людям отвращение. Они умываются, чтобы очистить себя от вашего запаха, если столкнутся с вами на улице. Они кривят ебла при виде вас потому, что вы не богаты и не знатны. Им противно думать, что вы существуете! Они еще примирятся со мной, мать их я еб, но с вами — никогда! И ненавидят они не меня, ненавидят они вас. А ненавидят, потому что боятся. Как мало богатых людей, и как много вас, тех, у кого нет пищи, крова, свободы! Мы перевернем мир, если захотим, он изменится до неузнаваемости!

Ох, как ловко он сначала говорил "вы", а затем вдруг перешел к "мы", я даже этого не заметил, но душа моя потянулась к нему.

— Позор, вот чем они облекают вас, как только у вас недостаточно денег и родовитых предков, чтобы составить им компанию в их блядских развлечениях. Они, мать их, говорят, что так было всегда. Что на этом блядстве держится Рим! Это неправда! Рим — это мы, ты, я, ты, ты, ты, ты! Рим это огромное чудовище, которое не подавится кучкой богатеев. Вы — солдаты, вы — земледельцы, вы — торговцы, вы — ремесленники, вы — плоть и кровь этого города. Они — лишь кровоядные крысы, вцепившиеся в эту плоть. Но мы не слабые, нет, мы не слабые. Кто сильнее нас? Я спрашиваю вас сейчас, пацаны, кто сильнее нас, кто, сука, бля, может нам противостоять? Горстка дедов, трясущаяся от страха при одном упоминании меня, но на самом деле напуганная вами? Нахуй их. Купленные гладиаторы? Те из них, кто слишком напуган, чтобы переметнуться на нашу сторону? Нахуй их! Я не боюсь сдохнуть, я ничего не боюсь, потому что мы — правда, равной которых нет. Мы — сама реальность, бля!

Словом, ты понял. До сих пор — практически слово в слово, и, когда я вспоминаю о том дне, в голове у меня как во сне звучит голос Клодия Пульхра.

В конце концов, он спрыгнул вниз, но не упал, хотя высота была приличная, пнул коробки, и башенка из них с треском рассыпалась.

— Нахуй это! — крикнул он. — Я не выше вас! Я, сука, бля, один из вас! И мне не надо большей чести, чем это!

Толпа взревела, и я вместе с ней. В конце концов, я тоже был плебеем, хоть и куда более знатным, чем уличный сброд, собравшийся здесь. Этот патриций хотел быть одним из тех, кто стыдится своего происхождения, что оказывало невероятное воздействие. Помню, Клодия обнимали, тянули к себе, трогали, стремясь урвать кусок его одежды. Я был выше многих присутствовавших и кое-что видел, даже перепугался, как бы его не разорвали на кусочки. Но Клодий, раскинув руки, расслабился и позволил трогать его, целовать и обнимать. Было в этом что-то очень чувственное. Потом он закричал.

— А сейчас мы пойдем и наваляем им! Нахуй налоги, нахуй их кредиты, правда? Нахуй их ебаные привилегии! Мы будем есть свой хлеб, потому что мы трудимся и воюем, и никто больше ничего у нас не отберет! Ни одна сука больше никогда у нас ничего не отберет!

Ну и все в таком духе. Я и не заметил, как устремился, сам не зная куда (начало речи я пропустил) вместе с толпой. Но мне нравилось это — будто меня подхватило бурное течение, и я с головой ушел под воду, где не надо было думать.

Нас учат, что хорошая речь должна быть аргументированной, что в ней должны быть ясные тезисы, и одно пусть непременно исходит из другого. О, милый друг, большей чуши я не слышал в жизни. Хорошая речь никогда не должна включать голову, она должна ее выключать. Неважно, что из чего следует, даже лучше, если ничто и ни из чего. Важно только ощущение, это ощущение единства, переживание любви и ненависти.

Хороший оратор не возносит тебя, он опускается к тебе и говорит с тобой доверительно, так, что ты ему поверишь. А верят не разумом, верят сердцем, я знаю только это.

О, толпа, о, люди, передававшие друг другу такого расслабленного и почти безвольного Клодия, на самом деле они были полностью в его власти, они сделали бы все, что он захотел.

Если бы он сказал им убить, они бы убили. Если бы он сказал им грабить, они бы грабили.

Но Клодий сказал:

— Так пойдемте покажем им, что следует с нами считаться.

И мы пошли показывать им, что следует с нами считаться.

Кто-то обнял меня и сказал:

— Реальная жесть, правда, друган?

И, так как это были слова Клодия, я крепко обнял этого человека в ответ.

— То ли еще будет! — сказал я, ощущая, как много во мне силы и страсти для того, чтобы изменить мир.

Я этого человека совсем не знал и не помню сейчас его лица, но тогда он был мне ближе родной матери, и мы шли в ногу. Люди смеялись, кричали, выкрикивали отрывки из речи Клодия (словно те самые кусочки, на которые его могла разорвать толпа). И я был среди них, был одним из них.

Кучка богатеев, думал я, они возомнили, что могут отнять у меня отчима, что могут заставить меня отдавать долги человека, который умер, когда мне было всего двенадцать лет.

Ирония в том, что Клодий в свое время конфликтовал с Катилиной, но сейчас это было совершенно неважно. Тем и хороша речь Красавчика Клодия, каждый мог употребить ее по назначению.

Толпа текла по Субуре, словно река. Я не знал, куда, зачем и почему, и меня это не волновало. Вдруг кто-то дернул меня за рукав.

— Антоний! — крикнул он.

— Курион! — ответил я. И мы крепко-крепко обнялись, словно давно разлученные братья.

— Как я рад, что ты здесь!

— Совсем не похоже на ту хрень, которую ты мне заливал!

— Это нельзя передать! — сказал Курион восторженно. — Нельзя передать, что он творит с людьми!

— Артист! — сказал я. — Я думал, политики делают как Публий!

— Лгут и воруют?

— Пошел в пизду, — ответил я, и тут же услышал смех Клодия. Люди, передавая его из рук в руки, донесли Клодия до нас. Он смеялся, запрокинув голову, и, когда он попал ко мне, я крепко взял его за воротник.

Не помня себя, я выдохнул:

— Хочу быть тобой. Я хочу быть тобой! Как ты делаешь это?!

Красавчик Клодий захохотал, его острый кадык задергался, словно Клодий задыхался.

— Мастерство, сука, бля, не пропьешь, — сказал он и выкрикнул. — Ребята, сейчас будет настоящее мясо! Месиво! Месиво!

Толпа подхватила его вопли.

А Клодий Пульхр подался ко мне и шепнул:

— Дай им съесть тебя заживо. Вот и весь секрет. Пусть они прожуют тебя и проглотят.

Я так понял, что весь секрет в любви и вожделении. Но кто его знает, что на самом деле имел в виду Клодий Пульхр?

Вдруг он сунул мне в руку кинжал.

— А ты без оружия, Марк Антоний! — сказал он. — Это плохо! Вот теперь все хорошо! Все пиздато!

Рукоять кинжала была разогрета его ладонью, и я сжал ее, стараясь не упустить ни капли этого тепла.

Знаешь, что самое смешное, Луций, и одновременно со мной так бывает чуть ли не всегда. Я так и не понял, куда мы шли. Я пытался спросить у Куриона, но он был слишком взвинчен. Я пытался спросить у Клодия Пульхра, но его уже утянули дальше, он продвигался вперед и вперед, пока не возглавил толпу, которую прежде направил. Отличная метафора для власти, правда?

Но это незнание ничуть мне не мешало, я чувствовал себя важным, я чувствовал себя частью чего-то большого и очень сильного. Я мог бы делать ужасающие и потрясающие вещи, и я бы этого не осознал: ни повода для гордости, ни повода для позора.

В ту ночь (а была уже яркая, звездная ночь) мы, разогретые собственным дыханием и уже совершенно нетрезвые (даже те из нас, кто и каплей вина себя не подзадорил), шли вслед за Клодием долго, заводя плебейские песни и размахивая факелами. Все стало хорошо, лучше не бывает.

Я чувствовал себя, наконец-то, цельным.

Так что, когда мы увидели крепких вооруженных ребят, никто, в общем-то, не испугался. Их было меньше, но они были куда лучше экипированы.

— Пацаны! — закричал им Клодий Пульхр. — Бросайте нахуй свое оружие, а лучше бросайте своего папашу Цицерона и присоединяйтесь к нам! И мы дойдем вместе до самого Капитолия!

Но, наверное, ребятам хорошо платили. Во всяком случае, Клодий не успел объяснить им, что станет с папашей Цицероном, и ему пришлось выхватить меч. Я воспринял это как личное оскорбление. Так как изначально я находился ближе к концу шествия, а теперь конец стал началом, положение у меня было удачное для того, чтобы ринуться в бой.

И, честно, тогда я ничего не боялся. Скажу тебе так: от военной подготовки очень отличается. И хотя дрался я на тренировках отлично, здесь сразу все забыл, но никакие знания мне и не понадобились.