Дария Беляева – Марк Антоний (страница 48)

Красотка Клодия поцеловала Куриона в щеку, будто девушка девушку, с той же легкостью.

— Здравствуй, Курион, рада, что ты посетил нас. А твой прелестный спутник, если я не ошибаюсь…

Надо было мне что-то заподозрить еще на "прелестном спутнике"!

— Марк Антоний, — сказал я. — А у вас тут интересно. Курион меня долго уговаривал, но теперь вижу, что не зря.

Красотка Клодия чуть склонила голову набок и улыбнулась мне, показав изумительно белые и ровные зубки.

— Теперь припоминаю. Наслышана о твоих подвигах.

— В зависимости от того, с иронией это сказано или нет, я скажу: спасибо или "спасибо"! — засмеялся я. Второе, саркастичное "спасибо" удалось мне как нельзя лучше, и Клодия засмеялась. Курион толкнул меня в бок, и я замолчал.

— Скажу честно, — сказал он. — Для нас большая честь, что ты встретила нас.

— Мне было исключительно любопытно, — сказала Красотка Клодия. — Увидеть, наконец, человека, который решился на такое безнадежное дело, как защита моего брата. Было интересно: дурак он или интриган.

Я спросил:

— Так дурак или интриган? Какое твое мнение?

— Еще слишком рано его составлять, — сказала Клодия. — Но я рада видеть у себя и тех и других.

Я был заинтригован, но, в целом, мне показалось, все скучновато. Вокруг Красотки Клодии сгруппировались ее поклонники, соревновавшиеся в том, кто сколько высоколобых цитат ей посвятит. Среди них оказался и Курион, выглядевший в этой компании, как жалкий детеныш какого-то животного. Мне стало за него очень обидно.

А меня Клодия вдруг не привлекла в достаточной степени, и я держался в стороне. Прямо напротив меня лежала симпатичная рыжая девчонка примерно моего возраста, улыбчивая девчонка с длинным носом, вся в веснушках, с чуть раскосыми, кошачьими глазами и милыми щечками. Из всех присутствовавших девушек она была самой простенькой, хотя в целом — безусловной красавицей, иных Клодия не пригласила. Я все пытался с ней заговорить, но, когда я открывал рот, она меня игнорировала. Стоило же мне замолчать, как рыжуля снова начинала мне улыбаться.

Потом меня узнал один из парней, с которым мы вместе бегали на Луперкалии, и завязал со мной скучнейший разговор. Вся эта светская мутотень без живых, кровавых развлечений меня утомляла, и я тихонько набирался, мечтая о том, как раздвину рыжуле ноги или дам в морду тому парню, как бишь его там.

Хваленые вечера Клодии, думал я, со всякими непотребствами. Единственное непотребство здесь: непереносимая скука, с которой невозможно смириться.

Я вдруг спросил рыжулю:

— Эй, красавица, а когда все будут трахаться со всеми подряд без разбору? Или эта часть вранье?

Рыжуля посмотрела на меня и улыбнулась, голос у нее был резкий, звонкий, запоминающийся.

— Когда и если мальчики этого заслужат, — сказала она.

— Что нужно делать? — спросил я и добавил шепотом, кивнув на моего надоедливого товарища. — Хочешь, я ему двину?

Она засмеялась и отвернулась, потянувшись за устрицей.

Зато кормили, надо сказать, хорошо. Было столько морепродуктов, всяческих моллюсков и прочих тварей, что приходилось заглушать их запах ладаном и нардом.

Клодия очень любила морепродукты, но не знаю, насколько искренне. Вполне возможно, что постоянное поедание афродизиаков было частью ее образа.

Еще подавали много фруктов и ягод, моя рыжуля измазала рот и руки красным соком, и от этого зрелища я весь извелся.

— Если хочешь, — сказала мне рыжуля, заметив мое плачевное состояние. — Воспользуйся помощью какой-нибудь рабыни.

— Я бы предпочел…

Только я хотел сказать "тебя" и тем самым придать вечеру обещанную развратную нотку, как Красотка Клодия объявила:

— А теперь, друзья, давайте отправимся на пляж, и воздадим должное этой прекрасной прохладной ночи.

На пляже было зябко, хотя и абсолютно безветренно. Озеро лежало ровной черной гладью, в которой очень точно отражались луна и звезды. Нам начали подавать неразбавленной вино, вышли восточные артисты, заклинатели огней, размахивавшие цепными лампами, музыка стала изрядно веселее.

Когда мы устроились на пляже, Клодия стала развязнее и приятнее, смеялась громче, говорила жестче. В такие ночи она чем-то напоминала брата, в обычной жизни будто бы совершенно на нее непохожего. Но в тот вечер ее брата я еще не встретил. Я улучил момент и спросил у Куриона:

— Где Клодий Пульхр?

— Его сегодня не будет, — вздохнул Курион. — Дела. Но будет в следующий раз, я уверен! Тебе надо понравиться Клодии, чтобы она пригласила тебя еще.

— Да сомнительное какое-то удовольствие, — ответил я, но Курион и слышать ничего не хотел.

В прохладную ночь приятно согреться вином и огнем. После того, как вино перестали разбавлять, и рабы зажгли для нас костры, стало ощутимо веселее, во всяком случае, мне. А, может, устрицы оказали нужное влияние. Во всяком случае, через полчаса я уже с кем-то целовался, но не с рыжулей, вот что я помню.

Потом мы о чем-то спорили, кричали, какие-то девушки подрались, шипя, как кошки. Прежде я такое видел только в Субуре. Красотка Клодия скорее наблюдала. У меня было ощущение, что она экзаменует присутствующих. Смотрела она и за мной, за тем, как я себя веду, как смеюсь.

Впрочем, все было, как по мне, вполне в рамках приличия, пока не случилась одна примечательная вещь. В какой-то момент Клодия, когда мы сидели у костра на подушках, и я рассказывал какую-то веселую историю, встала и скинула одежду. Какое совершенное было у нее тело, и как невероятно смотрелось оно в буйном свете огня, обласканное тенями и вспышками.

Ее примеру последовали и другие. Я не сдержался и выдохнул:

— Ну, наконец-то!

Клодия услышала это и засмеялась.

— О, нет, Марк Антоний, это не для того, чтобы удовлетворять твои низменные инстинкты.

— А для чего тогда? — спросил я, изрядно расстроенный и разочарованный.

— Чтобы не иметь друг от друга тайн, — сказала Клодия и, подойдя к Куриону, стала стягивать с него одежду. — Мы с вами будем очень искренними друг с другом.

Сначала мне было непривычно сидеть голым среди голых людей без надежды на немедленное удовлетворение желаний плоти, но, спустя минут двадцать, смущение окончательно прошло, словно его со мной и не случалось.

Мы передавали друг другу чашу с вином по кругу и смотрели на огонь, сначала почти молча, а потом Клодия рассказала историю о том, как она впервые занялась любовью с мужчиной, и это была не то чтобы горячая история, а во многом даже отвратительная, рассказанная в подробностях, которые не хочется знать.

И другие истории были в таком духе, будоражащие, но мерзкие. Когда пришла моя очередь рассказывать, я говорил о Фадии, о том, что считаю себя виноватым за то, что сделал ее беременной. И я все-таки это сказал:

— Я убил ее.

И это было неловко. Когда говоришь, что убил кого-нибудь, зарезав его или задушив, оно звучит вполне пристойно, но это моя любовь убила Фадию.

Странное дело, мне стало легче, когда я все рассказал едва знакомым людям в таких подробностях, в которые не посвящал даже Куриона. Мы пили все больше и больше, и в какой-то момент мне стало плохо. Я отошел в темноту, подышать холодным воздухом с озера, ступил в воду, надеясь, что она меня отрезвит. Тошнило невероятно, и в голове будто настойчиво пилили какую-то железяку — мерзкое и навязчивое ощущение. От выпитого я совсем отупел и, честно говоря, не знаю, сколько я так простоял, в холодной воде. Вдруг ко мне подошла Красотка Клодия. Она обняла меня, и я почувствовал, как ее соски прижимаются к моей спине.

— Почему ты ушел, Антоний? — спросила она.

Я сказал:

— Не могу больше пить.

— И сразу ушел?

Она выскользнула вперед, подняв брызги воды, и взяла меня за подбородок обеими руками, ласково погладив.

— Только-то и всего? — спросила она.

— Ага, — сказал я.

— У меня есть вопрос, Марк Антоний, — сказала она. — Который я не могу решить. Я слушала твою историю и подумала, что ты можешь мне помочь.

— С готовностью, — ответил я. — Если не отрублюсь.

Клодия Пульхра, чьи прекрасные русые волосы выбелила луна, чуть склонила голову, переступила ногами в воде (это было очаровательно, потому как говорило о том, что ей холодно, и она вполне живая женщина). А вот мне холодно не было, наоборот, только ледяная озерная вода удерживала меня от тошноты.

— Что такое по-твоему зло? — спросила она.

— Чего? Мне плохо, Клодия, я не…

Но она продолжала держать и гладить меня.

— Как ты думаешь? Мне очень важно услышать.

От нее очень сильно пахло вином, и глаза ее блестели. Я сказал:

— Когда перепьешь на вечеринке, и девахи пристают к тебе с философским вопросами.