Дария Беляева – Марк Антоний (страница 47)

— Да тебя пустят, там не строгие порядки, я обещаю.

Вообще-то мне не слишком хотелось видеть этих Пульхров, однако же Курион выглядел крайне отчаянно.

— Хорошо, я скажу Антонии.

— Нет, — сказал Курион. — Ты должен явиться без нее! Там будет все очень…неоднозначно.

— Что?

— Разврат, безоговорочный разврат.

— Ну и хорошо, — ответил я. — Может, она чему-нибудь научится. В конце концов, должен же я проводить время со своей женой.

— Антоний, — сказал Курион. — Притворись моим любовником!

Я отпустил его, и он ударился головой об пол, выругался.

— Чего? — спросил я.

— Клодия Пульхра любит развратных мужчин, которым неведомы половые ограничения!

— Я тебе сейчас голову оторву, — сказал я.

— Хотя бы на один день!

— Ты что, больной? Совсем охерел со своей Пульхрой.

— Антоний!

— Пошел на хер! Я не буду позорить свое имя из-за того, что тебе не терпится присунуть цыпе, которая любит, чтобы мужики пехались.

— Ладно-ладно, — сказал он. — Но ты пойдешь со мной! Чтобы, если я онемею, ты мог поддержать разговор и все такое!

— Но никакой херни этой педерастической? — спросил я.

— Никакой херни!

Но, знаешь что, думаю, он мне наврал. Во всяком случае, Луций, судя по тому, что потом лепил в своих речах против меня Цицерон, Курион наплел что-то такое Клодии и, желая показаться большим мужчиной, оставил мне незавидную участь в его истории. Если бы Курион был жив к тому моменту, как этот слух всплыл, я бы его убил, хоть это все и чрезвычайно смешно.

Так вот, удостоверившись, что Курион собирается вести себя прилично, я все-таки согласился.

— Тогда завтра вечером! — сказал Курион. — А мне еще надо разучить какие-нибудь стихи, но не про любовь, и подобрать какую-нибудь одежду, но не слишком роскошную, ведь Клодий Пульхр считает, что правда за нищими!

Не успел я ничего ответить, как Курион исчез, будто его и не было никогда в моем доме.

Антонии я сказал:

— Развлекусь без тебя, может быть, смогу набраться сил, чтобы протянуть еще один день в твоей компании.

— Отлично, — сказала Антония. — Буду трахать Эрота, пока тебя нет.

— Только дай мне повод вышвырнуть тебя пинком под зад.

Честно говоря, мы оба получали от наших стычек невероятное удовольствие. На этом удовольствии и зиждилась некоторая любовь, которую я питал к этой отвратительной женщине, Антонии Гибриде.

Но к Красотке и Красавчику, и дальше к моей истории, или даже лучше сказать к истории меня, как думаешь, Луций?

Чем больше я размышлял об этом, тем интересней мне становилось при мысли о том, что я увижу на вечере Красотки Клодии. В конце концов, если уж о чьих приемах и ходили слухи (в потрясающем разбросе от "лучшее, что я испытывал в жизни" до "кошмарный ужас"), так это о приемах Красотки Клодии.

Тем более, можно было, наконец, посмотреть на это чучело, ее брата Клодия. Тогда у меня не имелось хоть сколь-нибудь внятных политических представлений, я руководствовался симпатиями и антипатиями личного характера. Я не любил Клодия за то, что он сводил с ума Куриона. И я полюбил Клодия за то, что Клодий ненавидел Цицерона так же сильно, как я.

Однако, беспорядочные политические мысли из тех, что у меня были (возможно, привитые Публием) скорее прибивались к тихой гавани абсолютной власти. В этом мы никогда не совпадали с тобой. Я считаю и буду считать, что любое государство состоит из людей, раздираемых противоречиями даже внутри самих себя, что уж говорить о различных их группах. И чтобы примерить эти противоречия нужен единственный человек, который скажет "хватит", а не множество людей, не способных договориться друг с другом. Только один человек, который в силах справиться с собой, может выбрать настоящую дорогу и идти по ней, не сворачивая, и тащить за собой все государство. Думаю так, и буду думать, и даже, мне кажется, думал тогда, не оформив еще все это в пристойную форму, так что, стоит сказать даже, что я ощущал.

Так вот, Клодий Пульхр был слишком хаотичным, веществом, которое не может долго находиться в условиях реальности, но в то же время он являлся силой, силой многих, данной одному человеку. Идея мне нравилась. Клодий был радикалом, все люди у него — братья, как ты любишь, даже теснее и ближе, чем ты любишь. Люди в его гипотетическом государстве должны были быть равны друг другу, как ряд одинаковых цифр. Все немногих должны были получить многие все. И это с таким религиозным жаром, с такой страстью. При этом в перерассказе Куриона образ его терялся, просто потому, что Курион не был человеком таких страстей и масштаба, как Красавчик Клодий. Его можно было оценить лишь стоя перед ним в волнующейся толпе.

Но рано, рано, до Красавчика Клодия мы дойдем в свое время, а сейчас о том, как я сходил на вечер к его сестре.

Выдвинуться нам надо было весьма заранее, потому как Красотка Клодия устраивала вечер на берегу прекрасного Альбано, где (Курион говорил очень путано) вилла была не то у нее самой, не то у ее друзей, не то она и вовсе арендовала ее.

— О боги, пощадите его, — сказал я, когда мы прибыли на место. Воздух прелестный, вокруг — яркая, но теплая осень, кроны деревьев уже покраснели, но еще не начали обнажаться, невероятная красота. Место действительно живописное. Озеро — будто плещется в чаше, и вокруг него лесистые холмы и симпатичные красноголовые виллы богачей.

Курион сказал:

— О Венера, у нее прекрасный вкус, сделай ее моей.

— Ты меня достал, — сказал я. — Не могу это больше слушать. Сейчас меня стошнит.

— Это укачало, — просто сказал Курион. — Пойдем, Антоний, когда ты увидишь ее, ты забудешь все свои предрассудки.

— Я уже их забыл, — сказал я. — Весьма заранее, чтобы не испортить твой вечер, раз уж ты мой лучший друг.

— Я твой лучший друг, — повторил Курион.

— Но идиот, — сказал я.

— Но идиот, — повторил Курион.

Нам пришлось спускаться по узкой дорожке, и Курион, как и полагается безнадежно влюбленному, едва не полетел вниз.

— А если бы я испортил свою одежду!

— Она бы обратила на тебя внимание, — сказал я. — Если только у нее не все гости так летают по этой скользкой дороге.

Мы самую чуточку опоздали. Курион говорил, что это даже во благо.

— Так она точно подойдет ко мне, поприветствует отдельно.

— Да, — сказал я. — Но ты определись, хочешь ли ты, чтобы она с тобой поговорила, или нет.

Курион, не в силах ответить на мой вопрос, замолчал. И мы пошли дальше по скользкой дороге под отчаянно алыми от осенней тоски деревьями и темнеющим с каждой минутой небом. Вдалеке видно было, какой синевой отливает озеро, и как волшебно прозрачен воздух над ним. В самом деле, прекрасное место. Я очень хотел бы показать его сейчас моей детке.

И вот мы пришли к дому Красотки Клодии (или не к ее дому, до конца вечера я так и не разобрался), и это оказалась со вкусом отделанная вилла, наполненная прелестнейшими вещицами, одной из которых была Клодия Пульхра.

Она сразу впечатлила меня именно в этом смысле, как очень красивая вещь, прекрасная статуэтка или удивительная картина. В ней было нечто совершенно неживое, хотя при этом и предельное эстетичное. Красотка Клодия просто идеальна: аккуратный прямой носик, большие синие глаза, в своей яркости сравнимые только величавыми водами моря. Да и не всякого. Да, только в Александрии, вблизи их прекрасного маяка, видел я настолько синее море, чтобы сравнить его цвет с цветом глаз Красотки Клодии, редким и ярким. А уж гладь этого глупого озера меркла перед гладью ее радужки абсолютно.

Эти глаза производили диковинное впечатление, но казались, в то же время, кусочками смальты редкого оттенка, они были абсолютно холодны. Умны, да, но в то же время сообразительной живости, присущей ее брату, в них не хватало.

И ее губы, тоже идеальные — форма, легкая припухлость, будто бы развратная зацелованность. И удивительно нежный овал ее лица. И холодная, мраморная с легчайшими голубыми прожилками вен бледность ее кожи. И изящный ее стан, и вот даже эта удивительная линия ключиц, так совершенно исполненная. Я помню все, и все кажется мне прекрасным и ныне.

Однако же, Клодия Пульхра никогда не стала для меня живой женщиной, Красотка Клодия была изящной вещицей, столь прекрасной, что в этом и состоял ее единственный недостаток.

При этом, думаю, мое восприятие во многом сузило для меня удивительный мир Красотки Клодии, не позволило мне познакомиться с этой дурной, но по-своему тонкой и удивительной натурой.

Клодия Пульхра была умна, язвительна и крайне энергична, она умела завлечь в разговор и задеть этим разговором за живое. Но во всей это ловкости и тонкости всегда было для меня нечто хирургическое. А я, милый друг, ценю в людях недостатки даже превыше достоинств, потому что только в них люди раскрываются с беззащитной искренностью. Клодия Пульхра же никогда на моей памяти не была беззащитной, ни на полсекунды.

Ее выбор гостей, я подметил сразу, тоже был очень эстетичным. Красивые люди. Курион на их фоне, вполне симпатичный малый, казался действительно страшненьким. Но великолепный Марк Антоний не выделялся.

Мужчины и женщины возлежали в триклинии вместе против всех приличий, им прислуживали полуголые девицы и полностью обнаженные мальчики-виночерпии. Я немного обалдел с самого начала. В то время мы с Курионом, в основном, пившие винцо в Субуре и гулявшие от борделя в борделю, к таким изыскам еще не привыкли. Да и среди красивых гостей Клодии встречались вполне именитые молодые люди, которых не ожидаешь застичь в таком виде.