Дария Беляева – Марк Антоний (страница 43)

Может, она от меня очень устала, от того, что я не мог с нее слезть? Мне теперь печально от всего, что я сделал тогда не так. Наверное, надо было завести себе любовницу и оставить бедную маленькую Фадию в покое. Еще я очень любил подкрадываться к ней и хватать в охапку, мне кажется, ее это пугало.

Потом случилось неизбежное и ожидаемое в семейной жизни событие — она понесла от меня, и с того момента, как Фадия об этом узнала, все пошло не так.

Я не понимал, почему она так расстраивается.

— В конце концов, — говорил я. — У нас с тобой будут прекрасные дети. Ты их полюбишь!

Но Фадия только плакала и говорила, что теперь она умрет.

Больше она не могла заснуть ночью, даже при самом ярком свете. А потом ей стало темно и днем. Когда я рассказывал эту историю моей детке, давным-давно, она сказала:

— Фадия возненавидела тебя за то, что ты сделал ее беременной. Она знала, что ее слабое здоровье не позволит ей родить ребенка.

Отчасти моя детка сказала это из ревности, ей было свойственно колоть меня там, где больнее всего, когда разговор заходил о женщинах, которых я любил. Но, наверное, в чем-то моя детка права.

Нет, не во всем. Не думаю, что это бедное маленькое существо было способно на ненависть. Скорее, она испытывала тяжкую обиду. Но, в силу своей природной незлобивости, Фадия не могла выразить ее иначе, чем страдая от бессонницы и приступов страха.

Пару месяцев я не спал вместе с ней, нежно заботился о Фадии, выводил на прогулки, даже свозил ее к морю, где она, сидя на песке, слушала красный плеер, глядя на набегающие волны. Я старался приободрить ее, и у меня даже получалось, пусть и ненадолго. Она обхватывала мою шею и смеялась тихонько, уткнувшись мне в грудь, и говорила:

— Ты такой хороший.

Знаешь, Луций, когда я рассказываю тебе о наших разговорах, я, почти не преувеличивая, рассказываю обо всех случаях, когда они были более или менее продолжительны. В остальном я шутил, я она смеялась или смотрела на меня, как на дурака, с полным недоумением.

После того, как мы вернулись с моря, она несколько окрепла, и я уже думал, что мы заживем по-старому, но через пару недель римский воздух снова подействовал на нее угнетающе. Кроме того, ее беременность было уже не скрыть, и всякий взгляд на себя наполнял ее страхом перед смертью.

Как-то она не спала пять дней подряд, и я не спал вместе с ней. Нас обоих так колотило, и я вдруг почувствовал злость. Чтобы не накричать на нее, я ушел, встретился с Курионом, и мы хорошенько покутили. Тогда я встретил женщину по имени Албия, и хорошенько ее оттрахал. Она была ушлая, веселая торговка в мясной лавке своего глухого отца. Полная противоположность моей тихой Фадии, веселая дочь, как она говорила, самого мрачного мясника.

Мы с ней провели прекрасную пьяную ночь, и она кричала, как никогда не кричала Фадия.

Когда я вернулся домой, к Фадии, она сказала:

— От тебя пахнет мясом.

— Да, — сказал я. — Немножко.

— Ну хорошо, — сказала Фадия и снова вставила в уши наушники.

Я разозлился на нее за то, что она мучает меня, но еще больше за то, что она простила мне то, о чем, без сомнения, догадалась.

И все пошло по старой колее, я стал много пить, гулял от нее без продыху, проиграл некоторую часть ее приданного, и так далее и тому подобное. Я был с ней резок, все время раздражен. Когда она выходила к столу, я спрашивал, как ей спалось.

Фадия отвечала:

— Я не спала.

— Правда? — спрашивал я. — Почему же?

— Мне было слишком темно.

И я отвечал ей, что ей обязательно нужен раб, который будет держать лампу прямо перед ней, и тогда она станет выглядеть как маленькое солнце.

Фадия никогда не спрашивала, где я был. А если я говорил, что спал с другой женщиной, она отвечала:

— Я понимаю.

Только и всего. Мне казалось, я абсолютно безразличен ей, как и все, что я делаю. Она только слушала свой красный плеер, и однажды я едва не разбил его о стенку.

Но даже тогда она сказала только:

— Это очень важная для меня вещь, ты же знаешь.

Я ответил ей, если я не ошибаюсь, диким злобным ревом, которого она весьма испугалась. Потом я сказал:

— Ты — сука!

А она сказала:

— Прости меня.

И тогда я рявкнул, просто со зла, на самом деле ничего такого в виду не имея:

— Я сейчас сам тебя убью, поняла меня?!

И Фадия встала, она, носившая моего ребенка, уже совсем пузатая, сказала мне не спешить, потому как долго ждать не придется.

Она вышла во двор, но там не плакала, а только стояла и смотрела на темнеющее небо со своим излюбленным, да вот так, ужасом.

Чувство вины меня охватило такое сильное, что, казалось, мне физически больно. Я вдруг понял, какой гнилой я внутри, как плоха плоть души моей, палое мясо. Я кинулся к ней, во двор, рухнул на колени и принялся целовать ее живот и руки.

— Прости меня, птенчик, прости, я так перед тобой виноват! Я так не заслуживаю тебя, маленький птенчик!

А она гладила меня по вискам.

Знаешь, что самое ужасное? Когда к нам приезжали ее родители, она всегда была само счастье, такая радостная, будто я лучший муж на свете. Вот то, что я не могу пережить в Октавии, то же самое, что я не мог пережить в Фадии.

Ну да ладно, Луций, я виноват и не оправдываюсь, целиком и полностью на мне лежит ответственность за Фадию, ее жизнь и смерть.

Я пишу это, и мне противно от самого себя, не хочу жить таким и не буду. А в то же время, я закончу письмо и перестану думать о ней. Там, в гробнице ее, стерлась уже, небось, и надпись на урне, столько-то прошло лет. И я жил с этим и продолжаю жить.

А тогда наступала красивая, свежая ночь, и я целовал ее живот, и вдруг кто-то толкнулся мне в нос, я опешил и, наверное, лицо у меня было такое забавно недоумевающее, раз Фадия засмеялась.

Какое это чудо — жизнь, как она зарождается, и как она исчезает. У меня много детей, и я много убивал — но до сих пор не перестаю удивляться тому и другому.

— Он толкается? — спросил я. — Серьезно?

— Да. Уже давно, — сказала Фадия. — Но теперь это заметно снаружи.

— Как живой!

— Он живой, — ответила Фадия. В ту ночь я был с ней таким нежным и ласковым, и она уснула.

Некоторое время я честно старался ее понять — эту грустную улыбку, эти страхи, это желание спрятаться. Но, в конце концов, Курион снова позвал меня хорошенько напиться, и я решил: почему бы и нет.

Знаешь, как мне повезло, милый друг, что мои последние сказанные ей слова были:

— Птенчик, я сегодня пойду потусуюсь, а завтра мы с тобой куда-нибудь вместе сходим, в хорошее тихое место, ты послушаешь свой плеер и все такое. Я люблю тебя, даже когда я ужасный. Может быть, чем я ужаснее, тем больше я люблю тебя и волнуюсь за тебя. Но разве великолепный Марк Антоний это не исправит?

— Разве? — спросила она и погладила меня по переносице, как большое животное. — Иди.

А ведь я мог ругаться с ней, вернее, на нее, и как бы я себе тогда это простил? А нежное прощание, гляди, простил.

В общем, сам помнишь, я уже рассказывал тебе эту историю, мы тогда с Курионом подрались по пьяни, и я его сильно избил, и мы только спустя месяц помирились, хоть он и сразу пообещал не говорить отцу. Кроме того, какая-то шлюха украла у меня деньги, и я возвращался домой невероятно злой и пьяный. Но злой не на Фадию, нет. Ее я хотел оттрахать. Уже представлял, как сладко мне сейчас будет и, надо сказать, изрядно возбудился.

Частенько, приходя домой пьяным, я приставал к ней, и она покорно мне подчинялась.

Моя ночь закончилась рано (и плохо), но дом был таким шумным и непривычно светлым. Когда я вошел, меня встретила мама. И она, клянусь тебе, сказала:

— Марк, если бы я могла, я бы тебя ударила.

Но она никогда не могла, ты знаешь. Я был растерян и остатки опьянения еще не выветрились окончательно. Помню, вокруг ходили какие-то люди, повитуха, ее помощницы, мамин доктор. Не было только родителей Фадии — они жили в Остии.

Наверное, тысячу раз пожалели, что отдали свою бедную девочку замуж так далеко от дома.

— Фадия, — сказал я. — Она в порядке?

Нет, было очевидно, что Фадия не в порядке, но я зачем-то все равно спросил.

— Она умерла, — сказала мама. И от неожиданности, от растерянности я ответил: