Дария Беляева – Марк Антоний (страница 42)

Я целовал ее в шею и не замечал, что кусаюсь. Я даже не удосужился уложить Фадию в постель, раздвинул ей ноги прямо у стены и залез в нее пальцами, она запищала и уперлась в меня руками, стараясь отстранить, а мне даже не приходилось ее удерживать, достаточно было навалиться на нее, и она уже ничего не могла сделать. Я поглаживал ее грудь и проталкивал в нее пальцы, а потом она заплакала. И я, осознав, что пугаю ее (хоть я и старался не причинять ей боли), отстранился.

— Прости, Фадия, — сказал я. — Я не хотел тебя напугать.

Она утерла слезы и сказала:

— Не делай мне больно. Пожалуйста.

— Я не сделаю тебе больно, — сказал я. — Правда. И не буду больше грубым.

Она стояла, вжавшись в угол и смотрела на меня настороженно. Я встал перед ней на колени и поцеловал кончики ее пальцев. Даже стоя перед ней на коленях я был не намного ниже Фадии. С тех пор я никогда не был так нежен с женщиной в нашу первую ночь. Даже моя детка не знала, куда от меня деться, когда мы с ней узнавали друг друга впервые.

Потом Фадия долго лежала на мне и рассматривала мое лицо, гладила мои ресницы, волосы.

— У меня такой красивый муж, — сказала она. — Даже страшно.

— Страшно? — переспросил я, еще не вполне насытившийся ею и зачарованный. Я боялся тревожить ее снова.

— Да, — сказала Фадия. — Очень страшно.

И больше ничего не объяснила. Я стал целовать ее и облизывать, а она то смеялась, потому что ей становилось щекотно, то всхлипывала тихо, уже не печально, а чувственно.

Такая хорошая, и мне так не хотелось даже на секунду выпускать ее из рук. И действительно, она согрелась, хотя ладошки все равно, всю ночь, оставались холодными.

К утру я, утомленный, заснул, слушая как бьется ее маленькое сердце, а она прижала к моей груди свои холодные ладони, будто старалась и вырваться от меня и сблизиться со мной же.

Она стала моей, замерла у меня в руках, и я был так счастлив и будто бы, наконец, удовлетворен. То был недолгий морок, столь редкое в моей жизни состояние спокойной, сытой безмятежности.

Утром Фадия сказала мне:

— Теперь я ближе к смерти.

— Почему, птенчик? — спросил я. — Почему ты ближе к смерти?

— Потому что я теперь жена. Младенец, девочка, девушка, а потом жена, а потом мать, а потом старуха, а потом все.

Я засмеялся.

— Ну, до этого у нас с тобой еще очень много времени. Тебе еще надоест быть женой и матерью, прежде чем ты станешь старухой. Мы будем жить долго и счастливо, и растить счастливых детей, которые тоже будут жить очень долго. Все к тому идет. Тебе же вчера сказала так печень свиньи.

Фадия едва заметно улыбнулась, и я сцеловал эту улыбку с ее холодных и бледных губ, вполне понимая, что я говорю ей не совсем правду.

Смерть была для Фадии вполне обозримой реальностью.

Великолепное Солнце, ты всегда ее очень жалел, она тебе нравилась, как, может быть, и все мои женщины. Скажу тебе вот что: ты был бы ей куда лучшим мужем, чем я. А знаешь, что забавнее всего теперь? Когда я женился на Октавии, я не мог не полюбить ее, потому что в ней обнаружилась та же бессловесная хрупкость Фадии, но и любить Октавию долго я не мог по этой же причине. Чем все начинается, тем все и заканчивается, моя первая римская жена и моя последняя римская жена — обе они тихие женщины, которые простят мне все.

Что касается детки, она стала моей женой, но римский брак, законный брак, для нас невозможен. Она может стать кем угодно, даже полководцем, хоть и очень скверным, но римской женой ей не стать.

Но к Фадии, к моей Фадии, и к делам дней минувших, потому как без них нельзя добиться понимания дней нынешних.

Мы с ней стали жить вместе и узнавать друг друга, как и полагается мужу и жене. Я любил болтать, она любила молчать. Я вообще много чего любил: спорт, благовония, вино, играть в кости, гладиаторские бои, драться, золото, красивые одежды. Фадия же любила только одну вещь на земле: свой красный плеер.

Всякую свободную минуту она садилась на кровати, доставала свой маленький красный плеер, вставляла наушники и нажимала на кнопку.

Она никогда не давала мне послушать с ней музыку, или что она там слушала, а плеер всегда был при ней. Когда я в шутку попытался отобрать его и узнать, из-за чего же столько шума, Фадия расплакалась всерьез, и я, несмотря на свое любопытство, прекратил ее донимать.

Она садилась на кровать, подтянув колени к груди, клала красный (прекрасный!) плеер на простыни и покачивалась, изредка облизывая губы. У Фадии мало на что хватало сил, и если бы я не тормошил ее, не трахал и не развлекал, наверное, она бы так и сидела, уставившись на блестящие алые бока маленькой штучки, подаренной ей давным-давно.

Больше ей ничего не нравилось, разве что я. Иногда она любовалась на меня, и ее нежные, синюшные губы трогала такая же ласковая улыбка, с какой она смотрела на свой блестящий красный плеер.

Еще она спала со светом, но даже так ей было слишком темно. Она ненавидела ночь, потому что такой она представляла себе смерть.

Я зажигал как можно больше свечей и ламп, но она все равно не могла уснуть, и я не спал вместе с ней, разглядывая длинные и трагические тени ее ресниц, полосовавшие скулы.

— Какой ты красивый, — говорила она мне. — Я смотрю на тебя и думаю, что умру. Это так страшно.

— Почему? — спросил я тогда.

— Не хочу тебя оставлять.

— Нет, — говорил я. — Я имею в виду, почему ты обязательно умрешь?

И Фадия смотрела на меня, как на ребенка, и говорила:

— Все обязательно умрут. А я умру первая.

— Ну, не первая.

— Я имею в виду, я умру первее тебя.

— Это мы еще посмотрим. Кто-нибудь пырнет меня ножом в Субуре, вот увидишь.

Фадия была не слишком умна и даже не слишком грамотна. Она читала по слогам и писала с ошибками. Но какая-то мудрость в ней была, мудрость, недоступная людям ученым, которые прячутся от смерти в вечных книгах, в сохранении своих мыслей, на которое они питают надежду.

Фадия же знала, что она исчезнет целиком и полностью, чтобы больше никогда не повториться, и тогда не будет ничего, по крайней мере, я никогда не слышал, чтобы она упоминала о богах, их любви или гневе. Разве что, говорила "о, боги, Марк Антоний, как ты невыносим". Но так все говорят, правда?

— Слушай, — сказал я ей как-то. — Если твоим единственным занятием будет слушать плеер, ты станешь скучать.

Я был с ней очень мягким и терпеливым, таким только я могу быть, и это плохо. Если бы я не любил ее тогда, она не грустила бы потом, когда я стал вспыльчивым и жестоким, каким тоже могу быть только я.

— Да? — сказала Фадия. — Почему? Я никогда не скучаю.

— Никогда-никогда? — спросил я. — Да я всю жизнь только и делаю, что развлекаю себя и других. Скука — худший враг человека.

Она смотрела на меня непонимающе, задумчивая складка между бровями выражала сомнение в моих словах.

— Не укладывается в голове, — сказала она. — Когда люди говорят, что скучают — мне странно.

— А мне странно, что ты не скучаешь, — сказал я. — Я бы сошел с ума.

— Я думаю, — ответила она. — И мечтаю.

— Но разве ты не пропустишь так что-нибудь интересное?

Она помолчала и покачала головой.

— Все самое интересное, — сказала она. — Живет внутри меня.

Думаю, Фадии, в сущности, никто не был нужен. Она могла остаться наедине с собой без страха, и во многом маленькая незаметная Фадия, с ее тихим голосом и вечно дрожащими ресницами, любила себя куда больше, чем сможет когда-либо полюбить себя великолепный Марк Антоний, да и кто-либо другой.

В ней не было темных пятен, от которых надо отводить глаза. Она могла смотреть на себя и видеть то, что ей нравится, и больше ничего.

Фадия была невинна в самом прекрасном смысле этого слова, как невиновны ни в чем ромашки и лилии. Прекрасная женщина, каких больше я не встречал на свете. Поэтому, когда я понял, что они с Октавией похожи, меня с тех пор всегда ранило то, в чем — недостаточно.

Я любил ей любоваться, этой хрупкой гармонией. Знаешь ощущение, когда строишь пирамидку из игральных костей, и она в самой основе своей не совсем правильна, но последний кубик, пусть все шатается, ложится на вершину, и пирамидка некоторое время стоит. Вот это ощущение, которое я испытывал, глядя на Фадию. Маленькая башенка, построенная неправильно, но она еще не падает, и хотя малейший ветерок может ее разрушить, и ясно, что она простоит недолго, вдруг может показаться, что она идеальна. Ведь если что-то настолько шаткое сохраняет равновесие, то разве не прекрасно это само по себе?

Поначалу я с нее почти не слезал, мне хотелось ее всегда, я забыл о вас, о Курионе, обо всех своих предыдущих женщинах, обо всем, что было со мной, и хотел только любить ее. Фадия быстро уставала, а мне эти передышки были в тягость, я хотел снова и снова, я бы съел ее, выпил ее, такая милая и сладкая она была. И, когда я кусался, она, кажется, даже что-то такое понимала и гладила меня испугано.

Я был ей одержим, и, когда Фадия не могла заснуть оттого, что ей было слишком темно, я качал ее на руках, как ребенка, а утром не позволял ей подняться в постели, и она завтракала прямо на простынях, и я смотрел, как она ест, и облизывался, и будто бы сам насыщался. Я велел покупать ей самый дорогой мед, потому что она его любила. Она бы ела только мед и сладкий белый хлеб с ним, если бы я ей позволил.