Дария Беляева – Марк Антоний (страница 45)

Был солнечный день, я смотрел на переливающиеся, глянцево-красные бока плеера и думал, что теперь никогда не найду вот этой правды. Единственный человек, знавший, что за музыка играла в этих наушниках, ушел. Вместе с ним ушла и эта маленькая, никому, в общем-то, неинтересная тайна.

Люди ломают голову над тем, что оставили после себя Кориолан или Сципион Африканский, или хотя бы недавний наш поэт Катулл, мало проживший и умерший загадочно.

И маленькая Фадия с ее маленьким плеером в подметки не годится главным загадкам истории и искусства. Но меня занимало, что же там было записано. Я даже относил плеер в ремонт, но мне сказали, что починке он не подлежит. Я спрашивал у отца Фадии, ездил в Остию только с этой целью. Но он не знал.

Никто не знал.

Я вспоминал ее лицо, загадочную улыбку бледных губ и думал, что она могла означать. Как все, так и ничего. У меня не было никаких ответов. Теперь я думаю, что мне стоило попытаться лучше ее понять. Она была очень мудрая девочка, знавшая, если не как умирать (этого не знает никто), то как это — знать, что ты скоро умрешь.

Теперь я тоже не могу спать без света, мне всегда слишком темно. И я узнаю ее лучше, мою Фадию, так давно погибшую, что я думал, будто бы о ней забыл.

Теперь у меня есть по крайней мере один ответ, Луций. Темнота душит. Будто бы залезает в рот и в ноздри, и делается трудно дышать.

Я не думаю, что я боюсь смерти так же, как Фадия, и я уж точно не так же хрупок — но темнота реальна. Впрочем, я, наверное, ужасно тебе надоел. Милый друг, ты уже давно увяз в этой вязкой ночи, и не коготком, но всей птичкой. Так чего же я хочу от тебя? Разве утешения или прощения? Тем более, что когда-то я уже все тебе говорил, и в этих же подробностях, и в тот момент мне будто бы стало легче.

А сейчас заглядываю в прошлое, и все такое же: вина и печаль.

Но ведь чему-то меня вся эта история научила? Наверное, я стал бояться того, что может меня оставить. Разве, думал я, не приносит этот великолепный Марк Антоний несчастье и смерть по ему самому неведомой причине? Он приносил: вокруг него это случалось постоянно.

Но никогда не забуду рассветные пьяные часы, маленького, преступно крошечного, нашего с ней ребенка, хватающего меня за палец только потому, что он — теплый. Свет через окно лился такой белый-белый, и я думал о ней, о Фадии, о ее присутствии, может быть, ощущал его.

Или, может быть, присутствие еще кого-то, кто знал ее куда лучше меня.

Да что я тебе рассказываю, как я жил, любил и терял, ты знаешь сам.

А теперь, великолепный Марк Антоний, иди спать, потому что темнота, которая душит тебя, ушла.

Что касается тебя, Луций, мой дорогой, ты будь счастлив в темноте или там, где она, наконец, заканчивается.

Твой брат, неожиданно отсутствующий на вечеринке Марк Антоний.

После написанного: я люблю тебя.

Послание седьмое: Красавчик Клодий

Марк Антоний и, всем уже надоело, брату своему, Луцию, который не перестанет от этого быть мертвым.

Здравствуй, Луций, говорить ничего о дне сегодняшнем не хочу и не могу, я в бессильной ярости, и, если думаю обо всем этом, то становлюсь только злее и злее.

Достаточно с тебя того, что у меня поганое настроение, может, оттого у меня на уме один Клодий Пульхр. Я его обожал, я его ненавидел, и иногда я вспоминаю его, и эти чувства возвращаются с первозданной силой, они становятся так велики, что я не знаю, куда деваться от них.

Ненавижу его, а он уже умер. Люблю его, а он уже умер.

Мне просто некуда направить ни мою злость, ни мое обожание. Кроме того, я никогда не мог уложить в своей голове его достаточный и непротиворечивый образ, потому как Клодия Пульхра всегда и везде было слишком, в том числе и в моих воспоминаниях.

Наверное, я пишу путано, не хочу заставлять тебя долго раздумывать над моими фразами. Цезарь всегда писал очень просто, а я не могу, мне надо все запутать, все завертеть. И ведь это он — сложный человек, а я — так, я простой и открытый, так почему же все наоборот, когда мы говорим?

Каждая вещь уже содержит в себе свою противоположность, поэтому мир так богат. Кто это сказал? Уже не помню. Я взвинчен, но, наверное, именно в таком настроении лучше всего писать о Клодии.

Не прошло и года после смерти Фадии, как к нам поступило предложение от дядьки, выглядевшее крайне заманчивым.

Дядька к тому времени уже два года как грабил Македонию, совершенно ничего не стесняясь. Ты знаешь дядьку — в нем нет природной стыдливости, заставляющей человека скрывать свои злодеяния, вместо нее боги дали ему просто непомерную жадность. Даже когда его отправили, наконец, в изгнание, он всех на своем островке заставил плясать под его дудку. А уж Македония — это была вершина его хищнической жизни. И хотя в пограничных войнах его имели, самую Македонию он трахал очень по-всякому. В общем, этот бесстыдный бандит, наш дядька, все думал, куда бы вложить деньги, отнятые у населения, чтобы их, в свою очередь, не отняли у него, ведь на всякую рыбку найдется рыбка покрупнее, без сомнения. В его крошечный пьяный ум, способный исключительно на животную хитрость, (теперь всегда кажется, что, критикуя дядьку, я критикую себя, просто иносказательно) родил замечательный план. Он решил создать себе неприкосновенный запас в виде приданного Антонии. Для того, чтобы это приданное отделить от своего собственного имущества, ему было необходимо выдать Антонию замуж, но не за кого-то, а так, чтобы деньги не утекли в какую-нибудь другую семью.

Предполагалось, что в случае чего Антония разведется, заберет приданное, а счастливый жених получит барыш за участие. На эту звездную роль был выбран великолепный Марк Антоний, думаю, просто потому, что дядька любил меня больше всех.

Будучи в перманентно сложном финансовом положении, мы согласились. Тем более, Антония Гибрида, хоть и не выросла красоткой, вызывала у меня некоторый интерес еще с того момента, как мы чуть не поцеловались в фонтане, и выходило все для меня вполне хорошо. Дядька, как ты понимаешь, словно в воду глядел. Очень скоро у него действительно начались проблемы, и даже его дружок Цицерон не помог.

Про Цицерона надо сказать отдельно: они друг друга очень не любили, но были в то же время закадычными друзьями. Дядька получал от него длинные порицания, когда, в очередной раз, Гай Антоний Гибрида выкидывал что-нибудь этакое. В свою очередь самому дядьке в Цицероне не нравилось великое море лицемерия, разливавшееся у него в душе все дальше и дальше с каждым годом.

Думаю, они не нравились друг другу ни единой секунды, но их весьма тесное общение подтверждает мою теорию о том, что Цицерон в некотором роде был обязан дядьке за победу над Катилиной.

Так вот, пока закадычный дружок Цицерон позволял своему закадычному дружку Антонию Гибриде трахать местных жителей в интересных позах, деньги утекали в разные тихие гавани, в том числе и оседали в приданном Антонии.

О, она была очень завидной невестой, но свадьбу мы сыграли тихо. Причитающийся нам процент с этих денег позволил снова перевести наше состояние из модуса "о боги, мы пропали окончательно" в более благожелательный модус "проблема становится угрожающей, но недостаточно быстро". Однако, основной статьей расходов, как ты понимаешь, были мои ставки на коней, гладиаторов и в кости, вино и новые белые кроссовки (уже третья пара совершенно одинаковых кроссовок, больше я ни в чем не любил повторяться).

Впрочем, я вас щедро одарил, и жаловаться тебе нечего, а Гаю — тем более. Он получил свою рабыню для плетки, которая на некоторое время сделала его счастливым. А что я подарил тебе? Ты помнишь?

Но к Антонии Гибриде. Она была не в восторге, и в первую брачную ночь у нас ничего не получилось, хотя я был готов. Мы потратили ее, главным образом, на взаимные уколы.

Это я виноват. Помню, когда она села на мою кровать, я сказал:

— Да. Вот здесь Фадия и умерла.

Антония посмотрела на меня, вскинув одну бровь (о, она божественно умела делать так с детства).

Я сказал:

— Да-да. Истекла кровью. Кошмарище. Все вокруг меня умирают. Ты следующая.

На что Антония, помолчав, сказала:

— Ты не думал поискать проблему в себе?

Я сказал:

— Знаешь, если дело в том, что люди, которых я люблю, умирают, тебе вряд ли что-нибудь угрожает.

Антония сказала:

— Дело в том, что люди вообще умирают, ты, идиот. И только великолепный Марк Антоний предполагает, что мир вращается вокруг него.

Я сказал:

— А если я тебя удавлю, это будет считаться моей личной трагедией?

Она надула розовый пузырь и лопнула его пальцем.

— Ты сам вполне можешь считаться своей личной трагедией, — сказала она.

И все в таком роде и в таком духе, короче говоря, наша брачная ночь запомнилась мне желанием разбить об ее голову нечто очень увесистое. И если сначала я хотел вставить в нее что-то большое, то потом только что-то острое.

В целом она еще пару недель не давала мне покоя и я, наконец, спросил:

— Жена, когда ты выполнишь свой долг супруги?

Она сказала:

— Да пошел ты на хуй, Антоний, — и ни одна жилка, ни одна мышца не дрогнула на ее безэмоциональном тупом лице. Но почему-то спустя пару секунд мы начали целоваться, так страстно, будто мечтали об этом всю жизнь. Постель — вот единственное место, где она была переносима, эта Антония Гибрида. Впрочем, если хочешь знать, какова наша кузина в койке, представь ее каменное выражение лица и жесткий, озлобленный взгляд, а потом добавь немного румян на щеки.