Дария Беляева – Марк Антоний (страница 174)

И тут он был вполне честным. Думаю, все другие мои качества, которые он восхвалял, не восхищали его, а это — еще как. Октавиан завидовал моей смелости.

Впрочем, я завидовал его удаче. Вот уж что не давало мне покоя.

Но в остальном, после договора с Секстом Помпеем, стало у нас с Октавианом все очень даже неплохо, во всяком случае, куда лучше, чем до моего отъезда на Восток.

Может быть, стоит благодарить Октавию. Она всегда очень хорошо смягчала мой характер и, подозреваю, ей легко удавалось проворачивать подобные штуки и с Октавианом.

Впрочем, и то происшествие на корабле не надо списывать со счетов — оно объединило нас и показало нам, что он и я — части одной и той же системы, ныне мыслящиеся нераздельно.

Благодаря Октавии, мы много времени проводили вместе. Я уже говорил тебе, что страсть Октавиана — кости, и шире — любые азартные игры. Не было такого занятия, требовавшего удачи и азарта, к которому он бы не питал слабости.

Все-все-все, от игры в кости до петушиных боев. Если ему было скучно, он играл в кости сам с собой, а мог и просто подбрасывать монетку. Очаровательная черта для такого рационального маленького мудачка, правда?

Я тоже люблю игры. Люблю острые ощущения, которые они дают. Люблю это покалывание в кончиках пальцев, когда загадываешь число, бросая кости.

Впрочем, во всех этих играх я проигрывал Октавиану, мне никогда ни в чем не везло. По жизни я довольно удачлив, и долго думал, что Октавиан жульничает, даже пару раз пытался его прижучить, но остался ни с чем.

Ему просто везло.

Во всем он меня обыгрывал, и это меня, центр движущегося вокруг мира, ужасно задевало. Как же так, думал я, не может ведь такого быть!

Ясность внес один египетский прорицатель, которого я как-то пригласил домой, чтобы развлечь Октавию. Он мне так и сказал:

— Сам по себе твой гений высокомерен и кичлив, однако он боится гения молодого Цезаря, вблизи него впадает он в смирение и уныние.

— Но как же может быть так? — спросил я.

Прорицатель ответил мне:

— Звезды, распоряжающиеся вашими судьбами, в конфликте. Небо руководит нашими жизнями, и иногда они входят в противоречие друг с другом. Держись от этого юноши подальше, не то он принесет тебе погибель.

Позже, ночью, Октавия говорила мне:

— Подумаешь, какие глупости. Разве может этот человек что-то понимать?

Но подтверждения были повсюду, за какую бы игру мы ни взялись, я никак не мог положиться на свою удачу.

А так все шло будто бы и чудесно. У Вентидия Басса, которого я отправил на защиту Малой Азии, дела шли прекрасно, мы с Октавианом даже будто бы начали друг друга понимать, Секст Помпей, довольный условиями, на некоторое время притих.

Зиму я провел в Афинах вместе с Октавией. Пожалуй, это была самая спокойная, самая мягкая, самая чудесная зима в моей жизни.

Ничего страшного не происходило, весь мир пришел в равновесие, Октавия воспитывала моих и своих детей, мы проводили время все вместе. А если важно именно это? То, сколь счастлив ты был, и делил ли счастье с другими людьми.

В моей жизни была пара периодов безмятежного, радостного покоя. Всего-то пара. Обычно это все, сколь бы сладостно оно ни было, быстро наскучивает мне. Я люблю другое счастье — счастье победы, счастье, доставшееся через опасность и страх, и даже, и особенно — через кровь.

Я не умею ценить эти моменты легкости и спокойствия, но, может быть, они и важнее всего на свете? Теперь я думаю об этом. С другой стороны, променял бы я свою безумную жизнь на другую, ту, которую провел бы в зимних (или пусть летних, весенних, осенних) Афинах вместе с Октавией и нашими детьми?

Нет, променял бы. Природа моя такова, что я не способен долго сидеть на месте. Но эта зима — она была прекрасна. Часть моей жизни, надо же, наряду с другими.

Признаюсь честно, я покидал Рим в печали, в таком томительном ощущении преходящности всего сущего. Вот был я, прекрасный, в сущности, великолепный Марк Антоний, а вот Октавиан, его жизнь начинается, моя — словно зрелый плод. Скоро этот плод будет сорван с дерева или упадет, брызнув соком на землю. Что касается Октавиана, пройдет еще много времени прежде, чем он поймет, что правила едины для всех.

Да и не в этом дело, я уже говорил такие вещи — они просто случаются, когда понимаешь, что кто-то меньше тебя, а ты там же, где и все, двигаешься в том же направлении и ни в каком больше.

А вот удача — разве она не важна? Разве не чудо и не горе, что Октавиан обыгрывал меня во всем. И не предсказывает ли это мое неизбежное падение?

Я чувствовал детскую ревность, жаждал внимания богов столь же неусыпного, что дарят они Октавиану. Я чувствовал себя игрушкой, с которой боги наигрались. Но я ведь всегда хотел быть таким забавным и интересным, хотел, чтобы боги смотрели на меня и ставили на меня.

Однако, нашелся кто-то смешнее меня.

Октавиан всегда был хорошим актером и всегда работал на публику. Роль у него была, как по мне, скучная, но ведь всем известно, что боги обладают странным чувством юмора. Да, тоска была и сильная, тоска важнейшему ощущению в моей жизни: боги не любят никого сильнее меня.

Да, кроме того, перед самым моим отъездом из Италии умерла мама. Умерла внезапно и просто, во сне. Боги даруют такую смерть лишь избранным, людям праведным и заслужившим их снисхождение доблестью.

Думаю, мама была именно такой. Сквозь все беды ее судьбы, сквозь страх, позор, потерю двух мужей, двоих детей, и разочарование в ребенке третьем, проходила она смело и честно. И ее ни в чем нельзя было обвинить.

А вот я вопрошал богов: ну как же так, как может быть, чтобы три человека, значимых для меня, умерли так скоро?

Снова заболела рана, оставленная тобой. Она и сейчас болит, как видишь.

Октавия очень помогла мне с организацией похорон. И вот как-то мы лежали с ней в нашей постели, и я сказал:

— Даже уехать отсюда не могу.

А она сказала:

— Но скоро ты уедешь, и я уеду с тобой. И в чужом краю ты обо всем забудешь.

— Я сделал свою мать несчастной.

— Ты сделал ее счастливейшей женщиной на свете. Она подарила жизнь троим людям. Жизнь на этой земле не хороша и не плоха, но она все равно — чудо. И это чудо случилось с ней. А потом ты пошел своей дорогой и делал свои ошибки. И ее сердце болело за тебя. Но она, я уверена, никогда не забывала, что однажды ты сделал ее очень счастливой. И была благодарна тебе больше, чем ты ей. И твоим братьям — тоже. Такова природа матери.

Ну, природу матери она, положим, несколько идеализировала. С другой стороны, кто я, чтобы знать, что у них там в голове?

Я положил голову Октавии на плечо.

— Вокруг меня только смерть, — сказал я. — А я мечтаю о том, что не покинет меня.

— Но будешь ли ты это любить? — спросила Октавия. — То, что тебя не покинет, станет привычным и нежеланным очень быстро. Люди, и в особенности люди вроде тебя, ценят лишь то, что боятся потерять.

Теперь это звучит пророчески. Октавия стала всем для меня, и я уверился в том, что она будет любить меня, что бы ни случилось. Я даже думаю, может, Октавия уже и тогда знала, какой жертвой будет ее любовь.

Я молчал, а потом вдруг сказал снова:

— Я боюсь сделать тебе больно. Это неизбежно, что однажды я сделаю тебе больно. Не люби меня. Живи со мной, не любя.

— Это мука, — сказала она. — Жить с тобой, не любя. С кем угодно другим я смогла бы, но тебя мне необходимо любить, чтобы не сойти с ума и не наложить на себя руки.

— Это комплимент или оскорбление? — засмеялся я.

— Как знаешь. Я буду любить тебя, Марк, а ты полюби меня. И, обещаю, мы оба не пожалеем об этом.

И вот мы уехали в Афины, где наслаждались праздной жизнью. Я рад был, что увез Октавию именно в Афины, которые всегда действовали на меня положительно. Мне казалось, я могу не то что обмануть ее, но показать Октавии, что существует и другой Антоний, другой Марк — хороший, приличный человек, способный держать себя в руках. Этот человек, я был уверен, ей понравится.

Впрочем, сейчас мне кажется, будто Октавия полюбила меня именно за то, что я могу причинить ей боль. Я пытался сделать ее счастливой и уберечь, пытался дать ей как можно больше хороших воспоминаний перед тем, как все неизбежно рухнет, но, кажется, она нуждалась не в этом. Нуждалась она в человеке, который ее разрушит. Уж не знаю, почему. Есть такие мученицы, от природы они тянутся к разного рода бедствиям, которые возвышают и закаляют их. Этого моя Октавия хотела от меня.

Звучит как оправдание? В каком-то смысле.

А я все-таки пытался быть хорошим, я пытался любить ее так, как она того заслуживает. В Афинах Октавия забеременела. Октавиан радовался этому событию не меньше нас. Он прислал Октавии письмо. Я нашел это письмо у нее под подушкой и не смог справиться со своим любопытством.

Что-то вроде того:

"Дорогая моя сестрица, милая Октавия, как я рад! Ты неизменно добродетельна, потому боги благоволят тебе. И ты никогда меня не поводишь. Я знал, что могу рассчитывать на тебя. Чудо в твоем чреве скрепит наш союз, нет ничего надежнее и любимей, чем родная кровь, я полюблю племянника или племянницу, Антоний полюбит сына или дочь, и мы оба сможем довериться друг другу больше, чем когда либо, как родичи не только формальные, но и фактические, как защитники твоего сына или твоей дочери. Как я надеюсь, что все пройдет успешно. Ты должна принести жертвы всем греческим богиням, связанным с деторождением. Вообще-то, думаю, чистый воздух Афин повлияет на тебя положительно. Уверен, что сама местная земля благоволит не только посеву, но и всходам. Впрочем, радоваться раньше времени, значит навлечь на себя беду. Я просто хочу, сестрица, чтобы ты знала, сколь много делаешь для Рима. Ты творишь мир на нашей земле, если не навсегда, то надолго.