Дария Беляева – Марк Антоний (страница 173)

— Да, — сказал он, вытирая покрасневшие от слез глаза. — Да, верные друзья! Это точно! Я же вижу, какие вы друзья.

Я засмеялся тоже.

— А ведь Помпей в чем-то прав, — сказал я. — Во всяком случае, я понимаю, почему он смеется.

Октавиан, впрочем, отреагировал очень дружелюбно. Он сказал:

— Да. Наши разногласия таковы, что над ними можно лишь посмеяться. В любом случае, Помпей, мы рады тебе, как союзнику, но ты не продолжатель дела Цезаря, как бы хорошо мы ни относились к тебе. Впрочем, взамен этого мы можем предложить тебе стать консулом через несколько лет, если наше сотрудничество будет долговременным.

— А, — сказал Секст Помпей отсмеявшись. Теперь он снова говорил так же безэмоционально.

— Значит, теперь консулом можно стать вот так? И даже за пару лет до срока.

— Да, — сказал я. — И это намного удобнее. Во всяком случае, тебе не надо мучиться с выборами и оправдываться по поводу того, что ты заставлял римлян голодать. Какое облегчение, правда?

— Да, — сказал Секст Помпей спокойно. — Какое облегчение, и правда.

В любом случае, на том мы и порешили: Секст Помпей официально получил земли и кучу поблажек, а мы — безопасность торговли и контроль над пиратами. Все это дело задумали мы отметить славной пирушкой. Мы вышли из шатра. Солнце еще светило ярко, и Секст Помпей надел темные очки. В них он выглядел даже круто, и изможденность будто бы пропала. Дело в глазах, всегда в них. Глаза слишком многое говорят о человеке.

Секст Помпей сказал:

— Как насчет того, чтобы отпраздновать успех наших с вами переговоров?

Да, подумал я, темные очки тебя прямо-таки волшебным образом изменили. Он даже улыбнулся, дернув уголками тонких губ. Вообще идея была хорошая. Мы стали спорить, кто должен быть хозяином пира, Октавиан предложил бросить жребий, и судьба кормить нас выпала Помпею.

— Отлично, — сказал он. — Обедать будем у меня.

— Это где по-твоему? — спросил я.

— А вот там, — он указал на корабль. — Как ты знаешь, никакого другого дома мне от отца не досталось.

Я вздохнул. Да уж, и правда, дом его отца я забрал себе. Но что сделано, то сделано? Решив пропустить мимо ушей колкость Помпея, я сказал:

— Отлично! Очень экзотично, но, надеюсь, кормить ты нас будешь не только рыбой.

Пир удался на славу! Во всяком случае, было весело. К концу вечера разговорился даже Помпей. Своих темных очков он больше не снимал и в них выглядел куда лучше. Чем-то (тонкими губами, наверное) он даже напоминал своего отца, хотя в целом сходство было, я бы сказал, посредственным.

Я рассказывал о своих приключениях в Египте, о диковинных зверях, о пустыне, о царице, в конце концов.

— Правда ли это, — спросил Помпей. — Что царица Египта делает в постели такое, о чем римские женщины не решаются даже говорить.

Я махнул рукой.

— Да римские женщины только говорить и не решаются, а молча делают все.

— Смотря какие женщины, — сказал Октавиан мрачно.

— Да любые, только уговаривать надо уметь.

— Так что с Клеопатрой?

Я пожал плечами.

— Нет вещи, которой она не позволит сделать с собой ради Египта. Такая самоотверженность.

Но говорить о наших ночах я почему-то не хотел. Странная стыдливость, правда? Мне совершенно не свойственная. Первый признак глубокого и сильного чувства, какое охватило меня к ней. Обычно я с готовностью говорил обо всех своих любовных похождениях, да еще и в весьма ярких подробностях, всем, кто желает слушать.

А тут вдруг подумал: это мое, мое и моей детки, и больше ничье, наша любовь, наше время вместе, и пусть она позволяла мне делать с ней такие вещи, которые позволит не всякая шлюха, все равно наши с ней ночи казались мне удивительно чистыми и невинными.

Я уже хотел сказать, что тему развивать не буду из дипломатического почтения к Египту, как к Помпею подошел один из этих его ручных пиратов. Секст Помпей встал и сказал:

— Прошу меня простить, я всего лишь на минуту.

Мы с Октавианом переглянулись. В этот момент я ощутил с ним абсолютное единство. И правда, если уж нам предстояло умереть, то вместе, что объединяет лучше?

И Октавиан и я, мы оба не расслаблялись здесь до конца. Впрочем, смог бы насладиться своей безопасностью на пиру у нас Помпей? Не думаю.

Некоторое время Помпей о чем-то тихо беседовал с этим пиратом, как же его там, уже и не помню, а потом мы с Октавианом увидели, как он качает головой. Как-то мы оба поняли, о чем Секст Помпей говорил с тем пиратом. О том, как легко закончить всю эту долгую войну прямо сейчас. Во всяком случае, будь я тем пиратом, именно это бы и предложил.

Почему Помпей отказался? Я не знаю. Я бы не отказался.

В любом случае, остаток пира прошел хорошо и вполне спокойно, если не учитывать того, что меня стошнило в море. Поздней ночью мы с Октавианом выбрались с корабля. Я был совсем пьяный, он, напротив, почти не пил.

Я сказал:

— Дружок, зачем мы столько позволили этой сволочи Помпею? То есть, мне его, конечно, жалко, и все дела, но разве же мы такие альтруисты? По-моему, нет.

— Нет, — послушно повторил Октавиан. — Конечно, мы не такие альтруисты.

— Тогда что с нами не так?

— Мы мудрые политики, Антоний.

Это мое глупое пьяное "мы" вдруг меня так порадовало. Я забавлялся тем, что есть некоторое "мы", хоть Октавиан и похож на меня меньше всех людей Земли.

— Но мы вгрохали в него такие деньги, — сказал я. — Это окупится?

— О, непременно. Как говорил мой отец, доброта всегда окупается.

Октавиан был трезв, если не абсолютно, то почти. И все-таки я почувствовал, что он чуть ослабил контроль над собой. Конечно, он сказал банальность, но за ней я услышал кое-что другое.

Что-то вроде: это все неважно, я все равно уничтожу Секста Помпея тогда, когда это будет удобно. И никто меня не остановит. Ха-ха-ха-ха. Маленький злодей, правда?

Впрочем, я просто был очень пьян. Но разве можно отрицать это умение Октавиана быть столь милым и очаровательным в ожидании удобного момента для нападения? Он не скупился на уступки, потому что планировал избавиться от Секста Помпея. Если кому-то и предстояло жить с последствиями этого разговора, то очень недолго.

Почему-то я не примерял все эти свои выводы на нашу с Октавианом ситуацию. Почему?

С другой стороны все, конечно, честно. Разве же я не согласился бы уничтожить, наконец, Помпея?

А разве Секст Помпей отказался бы от мести в нужный момент? Умение вовремя ослабить конфликт, уменьшить давление — чрезвычайно важно, может быть, важнее всего прочего. И Октавиан это умел.

— Как поживает Октавия? — спросил он осторожно.

— О, — сказал я. — Мы счастливы. Еще как. Уверен, так и будет продолжаться.

— Все мои надежды на это направлены, — сказал Октавиан. А потом вдруг прошептал мне:

— Ты видел, как он говорил с этим пиратом, да?

— Ага, — сказал я. — Уверен, хотел нас мочкануть. Приколись?

— Да, — сказал Октавиан. — И я об этом подумал. Подумал, я умру. И вот так нелепо. Подумал, как сглупил.

— А я не думал особо, — ответил я. — Просто вот так заметил.

Вдруг вернулось то чувство общности, и мы с Октавианом оба нервно засмеялись.

— Да, — сказал Октавиан. — Тяжелая у нас с тобой работа.

— И небезопасная, — ответил я. — Зато какая хорошая ночь, приятная, звездная. А могли бы сдохнуть на кораблике. Думаешь, он просто сбросил бы тела в море?

— Да, — ответил Октавиан. — Так я и думаю. Передергивает от этой мысли.

— Да, к этому времени нас могло бы не быть. Меня такое наоборот здорово взбадривает.

Октавиан засмеялся:

— И это меня в тебе восхищает, Антоний.