Дария Беляева – Марк Антоний (страница 175)

Впрочем, прости мне все эти шумные восторги. Должно быть, они смутят тебя. Прошу, ответь мне побыстрее, как твое самочувствие.

Твой любящий брат, Гай Юлий Цезарь."

Надо же, а? Я-то думал, найду нечто интересное, интригующее. Думал, Октавиан позволит себе хоть слово против меня в письме любимой сестре, которой доверял, как никому.

Думаю, я бы так и спалился, ты меня знаешь. Несмотря на то, что письмо могло попасть в чужие руки, я выложил бы все как на духу. Но Октавиан не был человеком такого сорта. Мне даже показалось, что письмо предназначено мне лично, что оно должно было быть прочитано вовсе не Октавией или, по крайней мере, не только ей.

Я уверен, Октавиан, возясь с этим письмом, продумывал каждое слово для меня. Вот такой человек. Ни в чем не оступится.

Впрочем, какая разница, чего хотел Октавиан? Я любил свою тихую, нежную, добрую Октавию, любил и готов был в те дни вырвать из себя сердце ради нее. И я хотел увидеть, какой ребенок получится у нас. Это самое интересное — узнать, как причудливо в этот раз смешаешься ты с очередной женщиной в новом совершенном существе.

С твоей кровью внутри.

Да, кровь. Кровь не помогла, но, я верю, Октавиан действительно любит обеих своих племянниц. И он позаботится о том, чтобы их жизнь сложилась правильно. И об их безопасности. Разве что, сделает так, чтобы они забыли своего отца. Но это ничего.

Стоит ли его помнить, думаю я уже и не нахожу ответа.

Теперь вспоминаю наши разговоры с Октавией. Она всегда спрашивала, что я думаю, о чем мечтаю, что чувствую. А я удивлялся, когда не мог дать ей ответа. Словно неразумное животное, я искал еды, тепла, драки и любви, из всех человеческих страстей имелась у меня лишь одна — к вину. И мог ли я сказать, что чувствую, к чему стремлюсь?

Я хочу жить.

Не хочу умирать.

Люблю, когда мне хорошо. И не люблю, когда мне больно.

Я прост, а Октавия видела во мне сложность, видела во мне неоднозначность, какой-то даже героизм. Человек, съедаемый собственными страстями — что-то в таком духе. Мучающийся и наслаждающийся. Новый Дионис, да, кому лучше всего подходит это определение?

Однажды я сказал ей:

— Я не знаю, что будет завтра и не особенно к нему стремлюсь. Мое сегодня волнует меня гораздо больше. Неизвестно, буду ли я завтра вообще, будет ли кому переживать об этом. Грядущее, будущее покрыто тайной и мраком, нужно ли оно мне вообще? Я ничего не планирую наперед. Но люблю копаться в прошлом, я люблю себя и то, чего я достиг.

Октавия неторопливо ответила мне:

— Ты — полная противоположность Октавиана. Его столь мало заботит настоящее, а, тем более, прошлое, что он считает их не более значимыми, чем рассказанные кем-то и когда-то истории. Будущее — вот что главное для него. Он согласен не прожить больше и дня, если сумеет в достаточной степени повлиять на будущее мира. Это меня удивляло с самого детства. Он всегда приносил в жертву будущему свое настоящее. Никогда не жил, как бы это сказать, ради нынешнего часа. Он во всем себе отказывал, зная, что однажды его труды будут вознаграждены.

— Позиция как будто бы достойная уважения, но ужасно скучная.

— Скучная или нет, она противоположна твоей, вот что главное.

На том мы и порешили. Но я все-таки спросил Октавию:

— А твоя позиция? Ты чем живешь?

Она задумалась, прижала палец к пухлым розовым губам. Я с удивлением отметил, что видел подобное движение у Октавиана. С другой стороны, чему я удивляюсь?

— Я живу с ощущением, что никакого времени нет вообще. Мне кажется, я смогу успеть переделать все дела мира, и ни капельки при этом не устать.

— Ты проживешь долгую жизнь. Кто жаждет — умирает молодым. Чувствует, наверное, что жить ему недолго. А ты ничего не жаждешь, а веришь, что все придет к тебе в свое время.

— И ничего не строю, — сказала Октавия. — Потому что еще я верю в то, что мир создает более долговременные постройки, чем люди. И что толку от дворцов, построенных на песке?

Прекрасная она женщина. Октавия не отличалась образованностью, однако же была столь же спокойна и рассудительна, как Октавиан. И в ней мне это нравилось по-настоящему. Я находил радость в этих ее рассуждениях, и часто они утешали меня.

Кроме того, разве можно пожелать лучшую мать для собственных детей? Заботливая, добрая, мудрая, в чем-то она была похожа на мою собственную мать. Однако, я надеялся, что Октавия никогда не допустит тех ошибок, которые допустила моя мама.

В конце концов, я хотел ей только счастья.

Никогда я не желал ей зла. И мне кажется, что даже сейчас Октавия знает это. Мне кажется, она простила меня и поняла. Всех она могла простить и понять.

Я ей никогда не подходил. Вот, что касается моей сущности. Самый мой большой недостаток, так мне кажется, заключается в вечном желании оказаться в центре внимания. Ну не могу, не живу я по-другому.

Расскажу тебе, пожалуй, об одном из моих дурацких поступков. Вентидий Басс сделал для меня решительно всю работу, можно даже сказать не "для меня", а "за меня". Все у него спорилось в руках, и я им действительно гордился. Однако после того, как он напал на Коммагену, небольшое царство, предавшее Рим во время нападения парфян, я строго настрого велел Вентидию не вступать ни в какие переговоры до моего прибытия. Хотелось, так сказать, все-таки отметиться в своей Малой Азии, раз уже все и без того сделал за меня Вентидий.

Что тут сложного, спросишь ты? Да ничего, тем более, что коммагенский царь предлагал весьма внушительный откуп, а силы жителей города стремительно истощались.

Однако, пока я мчался в Коммагену, ребята в осажденной ее столице решили, что переговоров не будет, и у них открылось второе дыхание. Так что, когда я приехал, город оказался не то что не сломленным, даже не погнутым. Первым делом я обрушился на Вентидия, а потом понял, какого дурака свалял сам. Пришлось мне вместо мира на прекрасных условиях выпускать из своих рук город за жалкие гроши и стыдиться собственной медлительности.

— Ну почему? — сказал я Вентидию. — Почему вот так?

А он был человек очень мудрый, о своих заслугах не обмолвился и словом. Он сказал:

— Что поделать, Фортуна переменчива. Однако же победа — всегда победа.

— Да, — сказал я. — Но есть повкуснее, а есть попреснее.

— Надо есть больше чечевицы, — сказал Вентидий. — Чечевичная похлебка успокаивает и придает терпения.

— Ого, — сказал я. — Обожаю корректировать свои недостатки едой.

Мы захохотали, и я понял, что все не так уж и плохо. Я обнял Вентидия и сказал:

— Ты талантливый человек. Очень. И я счастлив, что ты воевал здесь, на моем Востоке. Спасибо тебе. Я сделаю все, чтобы сенат одобрил проведение твоего триумфа. Что значит, сделаю все? Я сам одобряю проведение твоего триумфа!

Вентидий посмотрел на меня осторожно. Седина в его висках и острая, трезвая речь говорили о жизни, проведенной в большом умственном напряжении. Он всегда знал, когда можно говорить, а когда нужно промолчать. Но тут желание получить прекрасную процессию, посвященную ему одному, почувствовать себя богом несколько сбило его с толку.

— Но ведь официально ты…

— Неважно, — сказал я. — Честность, вот что главное. Хочу быть честным.

А важно только то, чего я хочу.

— Отпраздновав триумф над нашими врагами, справедливый триумф, ты искупишь неудачу самого Красса.

А он, талантливый, но никогда не желавший вызывать моей зависти, так обалдел, что и слова вымолвить не мог. Какой военачальник, тем более в моем положении, откажется от триумфа? Но я подумал: сколько у меня еще таких будет, кроме того — правдивых.

Я лжец и лучше всех знаю, что от всякого вранья есть только толк, но никакого удовольствия. Были у меня и другие талантливые полководцы, которые, действуя от моего имени, увеличивали мою славу на Востоке. Впрочем, почему я должен винить себя за это? По-моему, вполне справедливо, что, умея работать с людьми и выбирать из них лучших, ты отчасти, да, только отчасти, принимаешь на себя блеск их славы.

Впрочем, я никогда не был по-глупому мелочен, и всякую победу талантливого человека воспринимал с благодарностью, причем чрезвычайно щедрой. Да и вообще, талантливых людей надо всячески поддерживать и возвеличивать, так я считаю.

Вот, опять этот менторский тон, учу тебя чему-то, словно ты еще жив, и тебе что-нибудь пригодится из бесценного моего опыта.

В любом случае, после спокойной зимы в Афинах, дел вдруг стало немерено. Я решил, желая оставаться Дионисом, Подателем Радости, как можно меньше наказывать и как можно больше возблагодарять.

Все проблемы, возникшие в Малой Азии из-за вторжения парфян, я переложил на правителей союзных государств, произвел несколько изменений в правящих кругах, и все лично обязанные мне люди, приведенные мною к власти, готовы были выказать свою радость на деле.

Разве не удобно? Думаю, я прежний никогда бы до такого не додумался. Сам знаешь, до чего я люблю воевать. Однако, моя детка научила меня кое-каким дипломатическим хитростям. Благодаря им, кстати говоря, она позже получила вкусный и сочный кусок Киликии и аж целый Кипр, однако с тем негласным условием, что она подготовит для меня как можно больше кораблей в как можно более краткий срок.

Я понимал, что однажды они мне очень пригодятся.

Но я не понимал другого — с кораблями еще нужно уметь обращаться, недостаточно, чтобы эти махины просто устрашающе держались на воде.