Дария Беляева – Марк Антоний (страница 176)

И где был Секст Помпей, когда стал он мне так нужен?

В могиле, как и большинство тех, кто был мне когда-либо по какой-либо причине нужен. Судьба, что поделаешь.

В любом случае, разобравшись с делами, я вернулся к Октавии, так получилось, прямо в день ее родов. Мне снова вспомнилась моя бедная Фадия. Вспомнилось, как я пришел, пьяный, грязный, а она умерла, и я увидел ее кровь, кровь, которой в ней было неожиданно много.

Вспомнил это, и испугался.

И вот я сидел в атрии и слышал крики Октавии. Это чудовищно и ужасно, неправда ли? Неужто дети не могут появляться так же приятно, как делаются? В любом случае, ото всех этих женских тайн я бледнею. Мне нравится совсем другая кровь.

Я все расхаживал туда-сюда, не в силах хоть чем-нибудь себя занять, в ужасе от происходящего. Так получилось, что меня не было рядом в тот день, когда родился Антилл, а тем более в тот год — когда родился Юл, и моя дочь от Антонии тоже появилась на свет, когда я был Галлии, что уж говорить про Селену с Гелиосом и Филадельфа.

Но моя первая дочка от Октавии, да, за нее я поволновался.

Я спросил Эрота:

— Ты думаешь, с ними все будет в порядке?

Эрот сказал:

— Насколько я знаю, все необходимые жертвы богам были принесены.

— Это хорошо, конечно, но боги есть боги, чего хотят то и творят.

— Господин, разрешишь ли ты мне хлопнуть тебя по плечу?

— А то.

— Все будет в порядке, — сказал Эрот, тяжело опустив руку на мое плечо. — Любой отец волнуется в такой ситуации.

Вдруг меня охватило дурное предчувствие. Моя Октавия, подумал я, она умрет, она так похожа на Фадию, а, кроме того, разве не прекрасно закольцевались бы мой первый и последний (тогда я так полагал) брак.

О боги, подумал я, отдам все, только не забирайте ее у меня, прошу. Жизнь мало чему научила меня, но, видите, как я справляюсь с Октавией, как берегу ее, и дело здесь не в политике, я человечен, смотрите на меня.

О Юнона Охранительница, будь добра и защити свою бедную Октавию. Мою бедную Октавию.

Как беззащитно я себя чувствовал. В этом женском мире ничего не решишь ни словом, ни мечом — в нем правит судьба еще более молчаливая и неприступная, чем в мире мужском.

Наконец, крик Октавии стих, а вместо него расцвел, расплескался крик младенца. Я понесся к Октавии, оттолкнул от двери акушерку и пал на колени перед ложем жены.

— Ну что? — спросил я. — Ты как? Ты в порядке?

Октавия тут же прикрылась, впрочем, я и не смотрел на ее наготу. Я смотрел на ребенка у нее на руках.

— Девочка, — слабо выдохнула Октавия.

— Это ж прекрасно! — сказал я. — Девчонка это отлично!

— А я думала, что будет сын.

— Ну, у меня всего две девчонки, одну я не видел давно, другую — никогда. А тут — дочка. Они смешные и милые. Да и сын вырастет, он уйдет на войну, его могут убить. А дочка будет с тобой всегда.

Октавия улыбнулась мне, губы ее были очень бледными.

— Я не расстраиваюсь, — сказала она. — Просто я думала, что будет сын. Мне снилось. А родилась девочка. Но это неважно. Посмотри на нее.

Ну, признаюсь честно, тогда мне не показалось, что Антония — какая-то неземная красотка. Эти опухшие новорожденные — существа странные.

— Ну, — сказал я. — Может, она умная?

Октавия попыталась засмеяться, но не смогла.

— А можно подержать? — спросил я. — Ты ее потом не съешь?

— Не смеши меня, пожалуйста.

— Не могу, это нервное.

Октавия передала мне на руки малышку Антонию. Столь крошечное, слабое и хрупкое существо, подумал я, и как люди вообще живут на свете, если их дети такие беззащитные?

Глаза у малышки были синие, и я думал: пусть не темнеют. Все дети у меня кареглазые, в мою породу, а я хочу синеглазую девочку, такую, как Октавия.

— Она какая-то сонная, — сказал я.

— Она очень устала.

— Подумаешь, какая работа. Вот ты — устала. Антония, малышка, да? Ты Антония, правильно? Ты еще не знаешь, как тебе повезло, что ты Антония.

Она меня явно не слишком понимала, смотрела безо всякого выражения на маленьком смешном личике. Я велел позвать старших детей и поднял Антонию над головой, по древнему обычаю демонстрируя новорожденную и принимая ее в семью.

Этот обычай работает, если все идеально — если сам отец дома, если собралось семейство, ну и все такое. Однако до того так пафосно и круто я принимал в семью одного лишь моего первенца от Фадии.

И тут мне захотелось как бы закрыть эту смерть новой жизнью, новым рождением, новым таким воспоминанием о том, как я, поднимая ребенка на руки, провозглашаю его своим.

— Вот так, дети, — сказал я. — Встречайте-ка свою сестру.

Юл разрыдался, сказал, что раз он больше не младший, теперь его и вовсе не за что любить. Что за несчастное существо, мой Юл?

Вот как. Хотелось бы мне, чтобы мама узнала, какая у нее родилась милая, синеглазая внучка.

А тебе бывает интересно, как выглядел твой самый первый предок? Похож ли ты хоть чем-то на первейшего Антония, или все уже смешалось, растворилось?

Я всегда думал, что похож на Геркулеса, но сколько крови утекло с тех пор. И все-таки это возможно.

Интересно также, как будут выглядеть Антонии далекого будущего.

И вообще, я тут недавно думал, сколько у меня на самом деле детей. От моих законных жен, это понятно, но сколько по свету бродит маленьких Антониев от всяких моих мимолетных романов, увлечений, от оттраханных мною рабынь и иноземок, и все в таком духе.

А пройдет время, и у этих Антониев, зная темперамент семьи, будет множество своих детей, и однажды Антонии заселят всю землю. Так я, во всяком случае, думаю, может, надеюсь на это.

Приятно, что все исчезает не до конца.

Но, что касается Октавии, да, хочется сказать о ней еще. Однажды, выполняя возложенную на нее великую миссию, она спасла нас с Октавианом от войны. Ненадолго, но все же спасла.

Я возвращался в Италию из Греции (Октавия была беременна дочерью, которую я никогда не увижу), и у меня было твердое намерение проучить щенулю, поскольку дошли до меня слухи, что он настраивает против великолепного Марка Антония сенат.

Октавия была сама не своя, ради нашего нерожденного ребенка она умоляла отправить ее первой.

— Пусть бы, — сказала она. — Я увиделась с братом и вразумила его. Я служу тебе, муж мой, и хочу вразумить брата не возводить на тебя напраслину, если только он делал это в действительности. Взамен, прошу тебя, выслушай моего брата, он кровь моя, и я не смогу жить, думая, что не сделала все, чтобы предупредить вражду между вами.

Не особенно довольный сложившейся ситуацией, я, тем не менее, высадившись в Таренте, отправил ее навстречу Октавиану. Уж не знаю, что Октавия ему там наговорила, да только явился в Тарент он абсолютно шелковый. О его немирных намерениях говорило его сиявшее на солнце войско, о моих — множество прекрасных кораблей.

Но при встрече мы обнялись и назвали друг друга родичами. И вместо войны вышло так, что мы с Октавианом обменялись любезностями, он пообещал мне несколько легионов для моей будущей парфянской войны, войны мечты, Октавиан же получил от меня корабли для его заварушки с Секстом Помпеем, которую я, кстати, не одобрял. Октавия продолжила свою дипломатическую миссию, и наши любезности друг другу даже удалось увеличить.

Но вот что я понял насчет Октавиана — он повзрослел. Он пришел сюда с войском, и я увидел — он больше не боится войны и не избегает ее всеми силами.

На этот раз я разговаривал не с мальчиком, не с юношей, но с молодым и сильным мужчиной, с ним не зазорно было ввязаться в хорошую драку.

Знаешь, что он по этому поводу сказал? Мы с ним возлежали, он по-прежнему мало пил, и я сказал:

— Ты так вырос.

Он сказал:

— Я собирался напасть на тебя.

— Да, — ответил я. — Похвально.

Октавиан покачал наполовину наполненную чашу вина в руке, потом велел добавить еще воды, и только тогда сделал глоток.