Дария Беляева – Марк Антоний (страница 151)

— Ага, поэтому и башляла Бруту с Кассием, что ли?

— Наверняка она думала, что Брут и Кассий победят. Просто хотела себя обезопасить.

— А ты у нас теперь ее адвокат?

— Я просто ее понимаю.

— Ты, вольноотпущенница, понимаешь царицу Египта?

Поликсена вздохнула.

— Знал бы ты, сколько такие, как я, на самом деле понимают. Теперь я не хочу тебя предостерегать, Антоний, ты дурной.

Я положил голову ей на грудь.

— Прости меня, бедняжка, просто я так ждал этого, а ты все портишь.

— Я только говорю тебе: будь осторожен и не поддавайся ее чарам. Для Клеопатры жизненно важно соблазнить тебя, Антоний. Она сделает все, чтобы ты оказался в ее власти.

А сейчас тебе будет очень смешно. Я никогда не был в ее власти. О, сколько говорят о том, что Клеопатра одурманила меня, и я делаю все, согласно ее указаниям.

Это глупости. Моя детка мало что понимает в военном деле, впрочем, политик она тоже не самый хороший. Она всему научилась от Цезаря, безусловно, лучшего в своем деле. Но были вместе они столь мало, что царица Египта не могла постичь его мудрость полностью. Кроме того, она излишне оторвана от реальности, не так, как Береника, конечно, но все-таки. Клеопатра любит свой великий Египет, который может существовать лишь в книжках. Она не понимает вещей очевидных, всем известных. В определенном смысле, эта умнейшая женщина даже глупее меня. Она не сумела правильно оценить Рим, и до сих пор не умеет вовремя закрыть рот. О, царица Египта полна недостатков. Сказочно, чудовищно умна — это про нее, но лишь в определенных аспектах. Она очень образованна, очень усидчива, очень хитра, но не слишком практична.

Мы с ней вместе, дополняя достоинства друг друга, но и усиливая недостатки, окунулись в некоторый воображаемый мир. Ты думаешь, она, глупышка, так мечтала посадить своего сына от Цезаря на трон? А я, глупец, слепо следовал за этим ее желанием?

Да нет. Мы обсуждали с ней все, и это я говорил, что никакого выхода из этой ситуации нет. Другого выхода, выхода, который бы устроил ее.

— Он — сын Цезаря, — говорил я. — И Октавиан, наследник Цезаря, будет вынужден его убить. Вот и все.

Так что, объявляя Цезариона своим наследником в завещании, мы лишь подчинялись правилам игры, стараясь получить хотя бы горячую поддержку египетского народа. Цезарион никогда не имел возможности избежать тяжкой ноши своего наследства.

Притязания египетского юноши на власть в Риме бессмысленны и бесцельны, будь он хоть сыном самого Ромула. Рим есть Рим, и он всегда будет смотреть на иные царства-государства свысока. В том его суть.

Однако эти притязания могли всколыхнуть столь нужный нам Восток, они могли быть восприняты с энтузиазмом, потому что разве не прекрасная это мечта всех обиженных и оскорбленных — человек Востока, управляющий Западом?

В любом случае, все это должно было помочь Цезариону в его гражданской войне, в том случае, если моя так никогда и не начнется. Только-то и всего. Вот и весь секрет завещания — ход от безысходности.

И так во всем. Не было моих желаний и желаний царицы Египта, была лишь ситуация, в которую мы попали и из которой пытались выбраться. В чем-то опытнее была она, в чем-то опытнее был я. И в чем-то я уступал, а в чем-то моя детка вынуждена была подчиняться мне.

Так что вот так. Мы с царицей Египта оба оказались недостаточно умны для того, чтобы переиграть Октавиана, правда такова. Во всяком случае, не думай вслед за всеми, что я следовал ее указаниям, и так разрушил свою жизнь. Уж чем я могу гордиться самостоятельно, так это разрушением моей жизни. Никакой помощи в этом простом и приятном деле, как ты знаешь, мне никогда не требовалось.

Все, я закончил с самооправданиями, но еще не начал с Тарсом.

Тарс, древний и прекрасный город, по которому расхаживали когда-то цари давным-давно рухнувших государств. Как затейлива эта древность, как проникает она в разум и в сердце, и подчиняет их себе. Идешь и думаешь, а как же ассирийские цари? Что они думали, глядя на это небо, глядя на эти камни? И течет ли в местных эта древняя, давно забытая кровь.

О, мне чудились все в чертах тех людей призраки царей древности. Хотя, справедливости ради, в основном, Тарс населяли вполне банальные, известные всем греки, которые понастроили своих школ, театров и качалочек.

В любом случае, царицу Египта я не ждал еще как минимум два-три дня, а в Тарсе у меня были свои дела. Перво-наперво я выступал перед гражданами, причем, по-моему, вполне прилично. Именно поэтому то, что случилось далее, вначале показалось мне необъяснимым.

Я говорил всякое, в основном, о единстве всех народов в покровительственных объятиях Рима.

— Есть два главных светила, — говорил я, — Солнце и Луна, есть три правителя Рима и есть четыре времени года. И то, и другое и третье обещает вам стабильность и процветание. Я уполномочен принести вам весть о мире и покое, которые, безусловно, распространятся и на ваш чудный древний город, которому Рим желает лишь процветания, поскольку процветание Тарса означает и процветание науки и искусства. Сложно найти город, столь изобилующий великими людьми и великими достижениями, и я рад выступать здесь, перед вами, и рад занимать это место, безусловно, принадлежавшее куда лучшим ораторам, чем я.

Тут народ стал потихоньку рассеиваться. Сначала я этого просто не заметил и продолжал вещать, как ни в чем не бывало. Когда я снова оглядел площадь, народу на ней изрядно поубавилось.

— Что это с ними? — шепнул я Эроту. Он сказал:

— Постараюсь выяснить, господин.

Я снова вернулся к своей речи, тут-то я и ввернул про покровительственные объятия Рима, а когда вывернул к чему-то более традиционному, народу вокруг уже совсем не было.

— Что? — крикнул я. — Не очень вам объятия Рима? Удушающие скорее, да?

Вокруг меня осталась лишь моя традиционная свита, состоящая из чиновников и охранников. Судя по их лицам, они также решительно ничего не понимали.

— Ладно, — сказал я. — Ясно. Не очень ясно, но ясно.

Тут снова появился Эрот.

— Господин! — крикнул он. — Народ говорит, что Афродита шествует к Дионису на благо Азии!

— Чего? — спросил я. — Чего за бред, Дионис вот, тут стоит!

— Да, господин, а Афродита шествует. Хотя я бы сказал, что плывет.

Я покачал головой, от жары у меня вспухли мозги.

— Ничего не понимаю!

— Царица Египта, господин, устроила целое представление из своего появления. Она плывет вверх по Кидну на прекрасной ладье, народ собрался у берега и наблюдает. Говорят, она столь удивительна и прекрасна, что не стоит и сомневаться в том, что она богиня.

Лично я терпеть не мог, когда кто-нибудь отнимает у меня внимание. Тут я заревновал еще и потому, что я вошел в Эфес, как бог, а тут какая-то шмара вдруг вплывает в Тарс, как богиня — что за дичь? Это моя идея, а она ее сплагиатила! И я, как назло, был без своих божественных атрибутов. Да даже не пьяный!

— Так, — сказал я. — Вот сука! Ладно, сейчас я ей задам. И по поводу Брута и Кассия и по поводу всей это показухи!

Еще мы не подошли к берегу, и даже не увидели его, как вокруг меня поплыли чудные запахи благовоний. То ли из-за диковинных ингредиентов, то ли из-за диковинного их сочетания запахи эти я не узнавал. Нигде еще не испытывал я подобной сладости и подобного блаженства, лишь вдыхая воздух.

Казалось, сладость проникает в горло и двигается дальше, в желудок, словно бы я вкушал этот невероятный запах. Рот наполнился слюной, сердце забилось чаще. Как это возможно? Словно и правда напоено все дыханием Венеры.

— И какая нахер Афродита, — бормотал я, однако все усиливавшийся запах благовоний постепенно умиротворял меня.

Вскоре добавились звуки свирелей, флейт и кифар, столь же сладостные, сколь и ароматы благовоний, и столь же гармонично вплетающиеся друг в друга. Я почувствовал себя одурманенным, загипнотизированным, будь я быком, идущим на заклание, и то чувствовал бы себя упоенным столь высокими чувствами, что не увидел бы зла и в молоте, занесенном над головой.

О, сколь чудным показалось мне синее небо, и гладкие воды реки, и даже толпы народа, отиравшиеся у берегов Кидна с обеих сторон. Не сразу я увидел очередную усладу, на этот раз для глаз. Но, наконец, взор мой нашел ладью царицы Египта, украшенную столь богато, что мне в это даже не верилось. О, Египет, страна, вкушающая золото на завтрак и серебро на ужин. Я помнил богатство Египта, помнил роскошное убранство дворца Птолемеев, но разве мог я вообразить что-то подобное представшему передо мной зрелищу?

Разумеется, не мог.

По Кидну двигалась ладья, в чьи пурпурные паруса дул послушный ветер, и на чьи посеребренные весла покорно ложилось солнце, вдруг неожиданно ласковое для здешних мест.

Корма была позолоченной и, казалось, сама она создана из света, так беззаветно он нырял в золото и возвращался оттуда сильнее прежнего.

Я сглотнул. Мой въезд в Эфес? Что? Какая глупость.

Я забыл о нем тут же. Казалось, даже погода покорилась царице Египта. Приятный ветер рассеял жару и превратил ее в дурной сон. Послушный, он разносил благовонные дымы от многих и многих курительниц, с которыми ловко управлялись рабы, раскручивая их так и этак.

Удивительно, правда? Сколь прекрасно и сколь ужасно я почувствовал себя.

Я увидел лишь ее тень, неясный силуэт, над которым такие же неясные силуэты разгоняли воздух опахалами, хоть погода к этому уже и не располагала. С радостью и восторгом мальчишки, я кинулся к причалу. Сам понимаешь, как все это было дивно, и сколь сильно впечатлило меня.