Дария Беляева – Марк Антоний (страница 152)

А когда я взошел на ладью, то еще больше того, что царица Египта вокруг себя соорудила, меня впечатлила она сама.

О боги небесные, и боги подземные, и боги всего на свете — никогда я не видел женщины, столь роскошно одетой. Под сенью из нежнейшей, расшитой золотом ткани, она лежала в одеянии, украшенном серебряными и золотыми нитями. Ткань одеяния была безупречно белой, словно снег в Альпах, которого царица Египта никак и никогда не могла видеть, и не могла вдохновиться им. Однако расшита она была таким количеством драгоценных нитей, что свет, падая на мою детку, возводил вокруг нее совершенно неземное сияние.

На голове ее сверкал пурпуром и золотом головной убор, в котором греки часто изображают богиню любви, широкий, высокий, не похожий на корону, но выглядевший еще внушительней и ярче.

Люди кричали, приветствовали ее, скандировали:

— Афродита! Дионис!

Я облизнулся. О, я представил, что, если мы соединимся с ней здесь и сейчас, на глазах у всех, народ будет приветствовать это, словно таинство.

Столь красива она была в сиянии, окружавшем ее, столь совершенна и удивительна, что я почувствовал боль: в глазах, в сердце, в горле. Будто бы смотреть, только смотреть на нее было уже непереносимо для человека, для его слабой природы. Я сделал пару шагов к ней и остановился, стараясь справиться с нахлынувшим возбуждением. Я хотел взять ее прямо там, у всех на глазах. Царица Египта улыбнулась мне.

— Здравствуй, Антоний, — сказала она. — Как я мечтала увидеть тебя.

— Здравствуй, Клеопатра, — ответил я, облизнувшись снова и пытаясь справиться с очередной волной возбуждения. Царица Египта оглядела меня с ног до головы, взгляд ее остановился у моего живота, потом скользнул и ниже, она чуть прищурилась и улыбнулась шире.

— Надеюсь, тебе понравилось мое прибытие, — сказала мне царица Египта. — Я старалась впечатлить тебя, но боялась переборщить.

Я прокашлялся и сказал:

— Венера во плоти. Если ты не богиня, то и сама она не справилась бы лучше.

Моя детка чуть вскинула брови, а потом сказала:

— Но я богиня.

— Но ты богиня, — повторил я.

— А ты бог, Антоний.

— И об этом я тоже стараюсь не забывать.

Вокруг нее был такой же маскарад, как и вокруг меня на въезде в Эфес, только вместо сатиров и вакханок — купидоны и нереиды.

— Об этом сложно забыть, глядя на тебя, — сказала она. Я подошел еще ближе и вдруг вспомнил, что моя детка некрасива. Я ведь уже видел ее в Риме, и тогда она показалась мне едва ли не дурнушкой. Некрасива, да. Не так, как красивы женщины в очевидном смысле, во всяком случае.

Она маленькая, однако изгибы ее для египетской женщины даже слишком женственны, у моей детки длинный, крупный нос, ее губы тонки, а черты в целом, абрис лица, скулы, все острое, чуточку болезненное. И кожа, что кажется мне золотистой, может быть названа и желтоватой. О, она пошла в своего отца, Птолемея. Но в то же время есть в ней и нечто потрясающее. Гибкая, быстрая, ворочавшаяся на своем ложе, не то от скуки, не то от желания, она напоминала зверушку в течке.

Как бывало со мной и ранее, ее недостатки и достоинства взбудоражили меня одинаково. Она удивила и поразила меня, способностью так легко влезть в шкуру богини любви, и в то же время этой своей странностью, неженственностью и женственностью одновременно. Грубоватые черты, но огромные, нежные, пленительные темные глаза, обрамленные густыми ресницами. Глаза, от которых в любую секунду ожидаешь слез.

Желтоватое, быстрое, костистое тело, лапки зверька с длинными, когтистыми пальцами, но вдруг прекрасные женственные бедра и полная грудь. Сквозь тонкую ткань я мог рассмотреть ее соски, темные, выступающие.

— Твой гонец, — сказала мне царица Египта чудесным, хрипловатым голосом, чувственным голосом женщины, которую ты уже оттрахал только что. — Сказал, что из всех военачальников, ты самый любезный и снисходительный.

— О, — сказал я. — Это же мой гонец, разумеется, он будет хвалить меня.

— Значит, это не так? — спросила она.

— Для тебя — так, — ответил я.

— Значит, мне повезло.

— Странное дело, — сказал я. — Мы виделись, но я будто бы не знаю тебя.

— Считай, что мы познакомились заново, — ответила мне царица Египта. — Теперь я вижу тебя иным, и ты, надеюсь, посмотришь на меня иную.

Я вспомнил ее. Рассмотрев ее лицо поближе, я вполне понимал, почему в прошлый раз она казалась мне некрасивой. Но это сияние. Она сверкала и звала меня, и я не мог думать ни о чем, кроме того, что там, под легкой тканью ее платья, и как влажна она должно быть, раз так извивается на своем прекрасном ложе.

Я немедленно пригласил ее отобедать со мной. Она вздохнула, вдруг прекратив всякое движение и замерев, будто статуя, воззрилась на меня.

Некоторое время царица Египта молчала.

— О, Дионис, может быть ты позволишь мне дерзость пригласить тебя к себе? Завтра. Мне нужно подготовиться, чтобы принять такого гостя, как ты.

— Да, — сказал я. — А то. В смысле, я согласен.

Принять такого гостя, надо же. Представляешь себе, каким тоном она это сказала? О, и представить себе не можешь. И все это царица Египта сопроводила чуть заметным движением бедер.

— Разумеется, я с радостью к тебе приду, я имел в виду.

О, Антоний, великолепный Марк Антоний, будь мне другом, не становись таким идиотом.

Я сказал:

— Мне будет столь приятно посетить тебя, но потом я не смогу пригласить тебя в ответ. Все мое будет казаться мне безвкусным.

— А ты уверен, что у меня есть вкус? — спросила она. — Но мне приятно, что ты думаешь именно так. Я постараюсь поразить тебя.

— Тебе это уже удалось.

— Я бы обменялась с тобой еще много какими теплыми и ласковыми словами, Дионис, но хочу продолжить мой путь. Я еще многое должна подготовить.

Она меня прогоняла. Представь себе, прогоняла! Вежливо, но непреклонно. Сойдя на берег, я почувствовал себя полностью опустошенным, меня била дрожь.

Как я уже говорил тебе, в основном, я чувствую себя больным по причине некоторых душевных недугов. Даже не уверен, болел ли я хоть раз по-настоящему, без сопутствующей печали.

И тут я почувствовал огонь приближавшейся лихорадки. Остаться без десерта, во всяком случае пока, было равносильно смерти.

К ночи я почувствовал себя еще хуже и рано лег спать, позвав Поликсену в постель. Когда она легла со мной, я просто обнял ее и прижал к себе, а потом, поцеловав в затылок, закрыл глаза.

Некоторое время мы так и лежали.

— Так? — спросила она. — И?

— Что и? — спросил я.

— Обычно, сколько бы ты ни трахался днем, ночью ты всегда на меня залезаешь.

— Тебе повезло, у тебя выходной.

Поликсена развернулась ко мне, в темноте блестели ее зубы и белки ее глаз.

— Так. И что, она уже окрутила тебя?

— А ты ревнуешь?

— Нет, — сказала Поликсена спокойно. — Я беспокоюсь за тебя. Ты ужасен, но…

— Прекрасен?

— Но чуть менее ужасен, когда узнаешь тебя поближе.

— Я думал, обычно бывает наоборот. Знаешь, люди думают, что я такой веселый, дружелюбный и открытый, а потом узнают меня поближе и оказывается, что я…

— Антоний, ты должен быть осторожнее, я умоляю тебя. Не дай ей окрутить тебя. Используй ее и забудь!

— Да подумаешь, ну будет у меня с ней легонький такой романчик.

— Ты попадешь под влияние этой ведьмы. Она приворожила тебя, я уверена. Ты даже болеешь.

Поликсена прикоснулась губами к моему лбу.

— У тебя жар.

— А, — сказал я. — Ну да. Спокойной ночи. Завтра будет завтра, тогда и подумаем над ним. Я спать хочу. А ты лучше бы занялась своим, а не моим будущим. Хорошо же, правда?

Притянув Поликсену поближе к себе и бормоча что-то подобное, я ощутил биение ее сердца.