Дария Беляева – Марк Антоний (страница 149)

— Кто?

— Все.

— Как все?

— Вероятно, все.

Мы помолчали. Я прижал руки к голове, протянул:

— Бля-я-я.

Маленький Клодий Пульхр в моей голове добавил:

— Сука, бля.

— Да, — сказал Эрот. — Ситуация плачевная.

— Какой кошмар, Эрот, — сказал я. — Ебни мне по морде, а то я не протрезвею.

— Да, господин, — сказал Эрот и сделал то, о чем я его просил. Щека горела, но трезвее я себя не почувствовал.

— Маловато, — сказал я.

— Денег или ударов, господин?

И тогда я завыл:

— И того и того! Какой я плохой! Какой бездарный!

— Вина, господин?

— Разбавленного, — сказал я. — И ты, вольноотпущенник, прекрати называть меня господином.

Голова у меня страшно заболела, я почувствовал, как настойчиво пульсирует в висках кровь.

— Да как вообще, а? Как это могло произойти?

На лице Эрота не дрогнул ни один мускул, он совершенно спокойно ответил мне:

— Ты слишком доверяешь людям, господин. Им должно быть стыдно, что они пользуются твоим доверием.

— Ладно, — сказал я. — Поздно уже горевать, пролитое вино в амфору не засунешь. Ну, ничего. Мы еще раз соберем с них дань, второй раз, снова, вот и все.

Эрот вскинул брови, совершенно по-патрициански, если хочешь знать.

— Да, господин? — спросил он.

— Да, — сказал я. — Именно так. Они и не заметят. Тут все так богато живут, чего бы им и еще разок не заплатить? Роскошные цари в золоте, пусть раскошелятся слегонца, с них не убудет. Снимут свое золотишко и мне сдадут.

Эрот вздохнул.

— Если ты позволишь мне, господин, это не лучшая идея.

— А у тебя есть идея получше?

— Да, есть, — сказал Эрот, но я не стал его слушать. Мне казалось, что проще всего будет просто взять с местных еще денег и не разбираться, куда утекла предыдущая партия. Я, в конце концов, не великого ума сыщик, чтобы все вот это выяснить.

Однако, как ты понимаешь, идея была тупая. Сейчас, вот, я ее просто написал, и она уже кажется мне невероятно глупой, и мне стыдно, что такое пришло Марку Антонию в голову. Однако, если уж мы с тобой решили говорить начистоту, то никуда я не дену все моменты, когда вел себя глупо, неосмотрительно или дико.

В любом случае, с этой моей идеей ничего не вышло. Один умник ловко поставил меня на место.

— Если ты можешь взыскать подать дважды в течение одного года, ты, верно, можешь сотворить нам и два лета, и две осени!

Таким образом мужик меня пристыдил. Чтобы закрепить эффект, он добавил что-то о том, чтобы я взыскивал утраченные деньги с тех, кто взял, а ему, мол, ничего не известно об этом.

— Если же, — сказал он. — Получив деньги, ты уже издержал их, мы погибли!

Ух. Да? Прямо ух.

Умник-то и не знал, что с одной стороны я деньги издержал, а с другой стороны еще и недополучил. Так что, мы одновременно и погибли и нет. Воцарилась некоторая неопределенность.

В любом случае, я внял умнику и решил не взыскивать дань дважды, тем более, что Поликсена мне на все лады твердила о простых людях, на которых падет это тяжкое бремя.

— Если ты думаешь, — говорила она. — Что цари передадут тебе то золото, что они носят, ты ошибаешься. Они ограбят простых людей, своих подданных, вот и все. Ни один царь не расстанется со своей золотой короной, пока его подданный еще может что-то ему отдать.

— Да, — сказал я. — Поэтому у нас в Риме не любят царей.

— Так не уподобляйся им! — сказала Поликсена.

Вот, еще одна умница. Что за люди меня окружают?

Это и предстояло выяснить. На всех своих чиновников я обрушил свой гнев, и был он совершенно монструозен. Великий гнев, скажу я тебе. Я отбирал, я казнил, я ярился и не мог успокоиться, и ничто не умиротворяло меня, даже то, что большую часть денег мне удалось вернуть с помощью изъятий и всего такого прочего.

Большую часть денег, да, но не все деньги. Кое-что исчезло в никуда. Рискну предположить, что сам я их и промотал, но тогда-то я, конечно, был настроен мистически. Я бы признал, что Меркурий порылся у меня в кармане скорее, чем собственную вину.

В любом случае, днем я устраивал кровавую баню моим ворам и лжецам, а ночью был так же неистов, теряя мою женщину из сна.

Тут я посмотрел в сторону Египта. Богатого, процветающего, Египта, который вполне мог поправить мое финансовое положение, как уже сделал это когда-то. Разве что, мои аппетиты с тех пор изрядно увеличились.

Кроме того, тамошняя царица дала мне прекрасный повод, она некоторым образом сотрудничала с Брутом и Кассием, во всяком случае, помогала им финансово. Очень неблагодарный ход со стороны женщины, у которой имеется от Цезаря сын, правда?

В любом случае, я разозлился на эту египетскую суку, отчасти из-за того, что у меня у самого были проблемы, отчасти из-за ее коварства, из-за того, как легко она перекинулась на другую сторону, забыв Цезаря.

И я немедленно написал ей крайне разъяренное письмо, в котором вызвал царицу Египта в Киликию для, так сказать, серьезного разговора. В ходе этого разговора я надеялся стрясти с Египта очень много денег.

И хотя слава сердцеедки следовала за моей деткой по пятам, я был абсолютно уверен в том, что не воспылаю к ней страстью даже при всей моей влюбчивости. Выморочные интеллектуалки не в моем вкусе. Девочка-сухарик, так я называл ее за глаза, когда она крутила роман с Цезарем.

Кроме того, я уже видел ее раньше, и она не произвела на меня должного впечатления.

В любом случае, письмо было резкое. Я и до этого слал моей детке приглашения, ровно такие же, как и всем другим царям и царицам. Она всегда игнорировала их, вежливо, но уверенно.

И только теперь, когда я разозлился, моя детка ответила:

"Если того пожелает повелитель Рима, царица Египта прибудет."

Не больше и не меньше. На листе папируса, пахнущем сладко и горько египетскими маслами, я обнаружил отпечаток маленького пальчика, масляный, пахнущий экзотическими цветами. Я долго изучал причудливые линии в этом отпечатке, валяясь на кровати.

Скорее, от нечего делать, скажу тебе честно, чем от волнения, но я запомнил все эти черточки и пятнышки.

Помню я их и сейчас.

Ну да ладно, я слишком взволнован уже теперь. О, если бы мы оба с ней знали, чем все закончится.

Впрочем, разве не отправился бы я к ней все равно?

Пойду займусь моей деткой и получу удовольствие от своей грядущей гибели, а завтра или, может, к рассвету приступлю к тому месту, с которого мы начинаемся вдвоем.

А тебя я люблю и по тебе я скучаю, и о тебе вскоре тоже будет много и слишком много.

Твой брат, Марк.

Послание двадцать первое: Встреча в Тарсе

Марк Антоний, по привычке начинающий эти письма одним и тем же способом, брату своему, Луцию.

Здравствуй, брат!

Как и обещал, возвращаюсь к написанию письма, знаешь ли, нечасто случается так, чтобы я не потерял мысль, а тут всю дорогу у меня в голове крутится тот день, и он такой яркий, такой явный, такой очевидный. Память услужливо подкидывает детали, и я наслаждаюсь ими.