Дария Беляева – Марк Антоний (страница 148)

В моих бычьих рогах запутались цветы, вокруг меня клубились дымы воскурений и звуки цимбал. Солнце сияло над моей головой, милосердное и безжалостное, сотканное из того же, из чего и я, из тех же бессмертных контрастов.

Мой въезд в Эфес был куда лучше триумфа. Триумф, в конце концов, оставляет тебя с ощущением того, что ты смертен. Въезд в Эфес превратил меня в бога.

Я осыпал людей золотом и серебром, за моей спиной выпускали из клеток птиц, пугали их, и птицы устремлялись вверх, усеивая собой весь небосвод.

О, я верю, я развлек всех. А главное, никто не ожидал ни такой щедрости, ни такой экстравагантности от римского правителя.

О, народ Востока, он столь долготерпелив. Я почувствовал, что они готовы меня принять, вот такого, каким я и был. Они готовы были любить пьяницу, готовы были любить развратника. То, за что меня порицали в Риме, распутство и развязность, вдруг превратилось в проявление моей божественной воли.

Я взмок и возбудился, член стоял колом, но мне не было неловко, вовсе нет, наоборот, то был символ плодородной силы и радости, которую она может дарить.

О, прекрасный въезд в Эфес, о сколько любви я испытал тогда, люди выкрикивали мое имя, женщины плакали, мужчины пытались дотронуться до меня, чтобы стать мне подобными, победоносными, сильными и прекрасными.

Каким живым я чувствовал себя, сколь многое я испытал тогда.

Как просто быть счастливым, правда? Я чувствовал тот самый экстаз, что обещали мне во время мистерии. Однако он настиг меня не там, а здесь, не как таинство, а как нечто явное, ясное, прилюдное.

Никакой тайны. Только любовь, столь много любви, что разрывается сердце.

— Податель Радости! — кричали они.

— Милосердный!

Да, после въезда в Эфес, закончившегося только когда небо посерело, и сумерки охватили буйство красок, созданное мной, я остался совершенно обессиленным.

В доме, который предоставил мне Эфес, я лежал на прохладных простынях, раскинув руки, и не мог пошевелиться. Кондиционер гонял по комнате холодный воздух и тихонько гудел. От меня пахло потом и благовониями, причудливый, роскошный, очень восточный запах.

О боги, подумал я, это свершилось.

Этот великолепный Марк Антоний, он же — Новый Дионис.

Мне вдруг вспомнился тот, кто живет в пещере, и с кем я встречался во время Луперкалий. О, мой бог неутолимой жажды, мой бог всепобеждающей жизни.

В теле я чувствовал сладкую, тягучую боль, какая бывает после сильных физических нагрузок. Впрочем, странное дело, не то чтобы проезд в колеснице был столь тяжек. У такой боли другая природа — божественная природа.

Я закрыл глаза и задремал, слушая гудение кондиционера.

Мне приснилась Фульвия. Она сидела на мне, оседлав мои бедра, и шептала мне на ухо:

— Теперь все будет по-другому, Антоний, все изменится, теперь скорость такая, что уже ничего нельзя ни остановить, ни изменить.

Я поцеловал ее, сгорая от желания, но вдруг понял, что мои губы не знают этого ощущения — я целовал другую женщину, ту, с которой у меня ничего не было прежде.

Проснулся я в радостном, каком-то нетерпеливом настроении. В тот вечер я сильно напился, причем совсем один, без всех, даже без Поликсены, в компании лишь раба-виночерпия, который держался от меня на приличном расстоянии — уж больно странно я пил, наливаясь вином безо всякой паузы, снова и снова.

А после той странной ночи, одинокой и бездумной, ночи после не менее странного сна, все пошло так, как прежде.

Разумеется, мне приходилось решать множество проблем, в основном финансовых, и я занимался ими, не скрою, без особенного желания.

Мир, украшенный роскошным Востоком, снова преобразился, и я почувствовал невиданную свободу заниматься тем, чем я хочу.

О, сколь прекрасно мне жилось там, когда каждый день цари и царицы являлись ко мне с подарками, которые, в конце концов, перестали впечатлять меня, сколь золотыми бы ни были. Цари склоняли передо мною головы в коронах.

Передо мною, великолепным Марком Антонием, разумеется, были раскрыты все двери мира, роскошнейшие дворцы ждали моего визита, царицы охотно раздвигали передо мной золотистые или бледные, натертые благовонными маслами ножки. Меня считали непобедимым, я был самой властью, я мог отбирать и даровать царства.

Восток кружит голову предельным могуществом. Сколь бы ни был победоносен я в Риме, только Восток вознес меня в небеса.

О, прислуживающие мне цари, о лежащие в моей постели царицы. В римлянине сильно желание, и так будет всегда, унизить любого, кто облечен царской властью. Избавившись от своего царя, мы обратили свою ненависть на иных царей. И мне так нравилось, что я владею их жизнями, будто маленьких птичек держу их в своей большой руке.

Я окружил себя изощреннейшими восточными льстецами, ловкачами и шлюхами, которые сопровождали меня в попойках.

Душная сладость благовоний, вязкость тамошнего вина — все было мне так приятно, и все вокруг развлекали меня круглые сутки.

А какие оргии я устраивал, может, не столь впечатляющие, как иные восточные деспоты, но милые моему сердцу и отвечающие моему представлению о себе, как о Новом Дионисе.

Я люблю оргии, не столько потому, что они дают какую-то непревзойденную любовь — такого нет, женщина, по моему мнению, должна принадлежать лишь одному мужчине, и тогда он может заняться ей хорошенько. Нет, дело не в качестве любви и не в обилии женщин, дело в тепле человеческих тел.

Жар этот вселял в меня почему-то не столько возбуждение, сколько чувство невинной радости и даже безопасности.

С другой стороны, конечно, не стоит недооценивать это чувство, когда сразу три или четыре девочки вылизывают тебя, стеная от неуемного желания. Это круто. Правда круто. И очень сладко.

Но слаще всего ощущение, которое поглощает тебя — общности, единства, и вместе с тем — абсолютной свободы, потери себя.

Я люблю терять себя и люблю себя находить.

В общем, все было прекрасно, честное слово, иначе и не скажешь. Я любил себя, и любил мир вокруг, а наслаждения, что дарил мне Восток, можно описать так: изысканные яства, изысканные вина, изысканные женщины, скользкие от масла и нежные, как ручные змеи.

Но в то же время кое в чем мне не было покоя.

Мне снилась какая-то неведомая мне женщина, тоску по которой не утолял никто. Ни одна, пусть самая прекрасная, царица не могла дать мне того, что эта женщина давала только во сне.

Я целовал ее, и она пахла сладко и терпко, и она гладила меня ласковыми руками, и елозила по мне со страстью, и дышала часто.

Мы никогда не доводили того, что начинали, до самого конца, нет.

Наоборот, она исчезала, стоило мне прижаться к ней сильнее, будто морок, будто туман.

Она звала меня по имени, но своего имени не вызывала. И я не мог узнать ее, хоть она и казалась смутно знакомой.

Я чувствовал себя очарованным, но в то же время растерянным. Во сне я метался по влажным простыням, не мог успокоиться, я искал ее и не находил, был разъярен, словно бык. В своем неистовстве я, как рассказывает Поликсена, даже кричал во сне.

Впрочем, сон мой всегда был короткий, пьяный, нервный. Не помню, чтобы я спал тогда больше трех часов к ряду. И хотя я был одержим негой и ленью, в сон она переходила редко. Я возлежал, вкушая впечатления дня, и позже они так переполняли меня, что я не мог закрыть глаза.

Да, мои глаза были напоены всем видимым.

Люди, что окружали меня и вели мои дела, казались мне совершенными. Я верил им безоговорочно. Все вокруг было таким ярким и сверкающем, а я купался в такой любви, что меня просто не могли обмануть. Во всяком случае, я так думал.

Кроме того, я плохо контролировал свои деньги. Иные просаживал быстро, не столько на себя, сколько на щедрые подарки любимицам и друзьям, иные, наоборот, не слишком легально получал, конфисковав у кого-нибудь что-нибудь по надуманному поводу.

Деньги легко уходили и легко приходили, этот круговорот казался абсолютно бесконечным. Восток был столь невероятно щедр ко мне, что я забыл и думать о том, что деньги имеют свойство исчезать, что это некоторый конечный ресурс.

Я плохо контролировал происходящее, уверенный, что могу взять столько, сколько нужно в любой момент.

Так что, когда, наконец, я решил посчитать, что у нас там выходит, и Эрот сказал мне:

— Недостача.

Я не поверил. Да, тогда я не поверил. Ну как так-то?

Я сказал:

— В смысле, то есть как? Я не понял.

— Недостача, господин, — повторил Эрот. — У нас должно быть как минимум вполовину больше денег, если исходить из изначальных расчетов.

Он и расчеты привел, не буду тебя ими утруждать.

— Так, — сказал я. — А куда же делись деньги?

Эрот красноречиво обвел взглядом роскошнейший зал, обильно позолоченный и пропахший дорогими благовониями.

Я сказал:

— Ладно, это я понял. Но ведь не мог я просадить столько!

Эрот сказал:

— Остальное украли.