Дария Беляева – Марк Антоний (страница 123)

О да, лишения были буквально написаны у меня на лице.

Начались разговоры о том, что не нужно меня к Лепиду, солдаты стали за меня волноваться. Контраст моего жалкого вида и бодрой речи вселил в них уважение ко мне.

Я говорил:

— Прошу у вас лишь, чтобы Лепид выслушал меня, ребята. Больше не надо ничего, но будьте мне друзьями в этом ради Цезаря и ради солдат таких же, как вы — римлян, которые верно служили Отцу Отечества.

Солдаты принялись отговаривать меня.

— Кто знает, как поступит с тобой Лепид? — говорили они.

Ах, бедный доверчивый Антоний. Его пожалели. Я, заботливый командир и наивный малый, вызвал в их душах живое сочувствие.

Я все твердил свое:

— Ребята, надо быстрее сообщить вашему командиру, не хочу подвергать вас опасности!

Тут, наконец, кто-то, вроде бы тот светленький декан контуберния, сказал:

— Так, может, лучше не тебе идти к нам, а нам идти к тебе?

Я едва удержался от того, чтобы ему не подмигнуть. Умница ребенок, подумал я, правильный ход мыслей.

Но разве он казался ребенком? Нет, молодой, конечно, но вполне взрослый. Для меня, тем не менее, все они были детьми, которых необходимо увлечь.

Народу вокруг меня собиралось все больше, и, наконец, сам Лепид (он ко мне не вышел) среагировал на мое появление: он велел трубачам во всю мощь завести что-нибудь бодренькое (я полагаю, потому как они заиграли бодренько) и заглушить мою речь. Однако, голос мой, громкий от природы, было сложно затмить какими-то там дуделками. А попытки это сделать разве что раззадоривали меня и делали героем в глазах солдат. Через какие мучения и унижения приходилось проходить этому Марку Антонию, чтобы быть услышанным, а ведь он всего лишь хотел выкурить из-под Мутины одного из заговорщиков, убивших Цезаря. Ничего больше!

Чем сильнее раззадоривал солдат вой труб, тем более агрессивной становилась моя речь. Я кричал:

— Друзья мои! Разве есть на земле справедливость, если я не могу собственной рукой покарать тех, кто нанес вероломный удар по моему отечеству, тех, кто убил моего соратника, тех, кто разрушил мир и процветание, к которым мы стремились, и заменил его войной и междоусобицей! Я не хочу препятствий! Если вы желаете пойти со мной, то я буду ждать вас. Я всем рад, потому как цель моя требует только честности и смелости, ничего сверх того.

Еще я кричал кричал:

— Мне необходимо не ваше сочувствие, но ваша вера в дело Цезаря, в то, что убившие его, должны быть убиты!

И всякое другое я кричал, и мне было так хорошо, легко и сладко — слова сами шли на язык, собственная речь захватила меня с головой, словно я слышал ее со стороны.

Солдаты окружили меня, и до меня доносились особенно громкие возгласы, полные сочувствия и поддержки.

Наконец, я сказал:

— Что ж, если Лепид сам не хочет говорить со мной, я уйду и буду готовиться защищаться.

Меня проводили, и я переправился обратно. Чуть позже, в ночь, к нам проникли двое, один — мой старый знакомец, декан контуберния (его звали Лелий, как я потом выяснил), другой паренек мне был незнаком, как я понял, он и Лелий были друзьями.

Лепид ужесточил дисциплину, и за возможность послушать меня многие получили наказание. Однако это лишь ожесточило солдат против Лепида и склонило их ко мне.

Чтобы покинуть лагерь, Лелий и его друган были вынуждены переодеться в солдатских шлюшек, и мы посмеялись над этой ситуацией. Они принесли нам хлеба, и я разделил его между солдатами как можно более справедливо, но досталось далеко не всем, и поэтому сам я не съел ни кусочка.

Лелий сказал:

— Многие за тебя, Антоний, и ты не встретишь препятствий, если войдешь к нам и поведешь нас за собой, уверяю тебя.

Я сказал, что не могу добиться от Лепида никакого ответа.

Тут друг Лелия вдруг ответил резко:

— Забудь о Лепиде. Если прикажешь, мы убьем его. Если так надо ради Цезаря, ради мести за него, а Лепид нам мешает.

— Лепид нам не мешает, — сказал я спокойно. — Он сам не понимает, что делает. Надо с ним поговорить. Уверены ли вы, что сообщаете мне взвешенное решение большинства?

Мальчишки быстро закивали.

— В таком случае, мы должны поговорить с Лепидом, — сказал я. — И объяснить свою позицию.

Поговорить, конечно, с позиции силы, вот что я имел в виду.

Ты смотрел на меня с восхищением, а я знал, что твое присутствие (многие знали тебя, как народного трибуна) мне совершенно необходимо.

Лелий сказал:

— Мы просим тебя прийти к нам и поступить с Лепидом по своему усмотрению.

Я сказал:

— Ну, раз уж вы приглашаете, — и засмеялся. Помню, мне было очень смешно.

— Только не трогайте Лепида, — добавил я, отсмеявшись. — Друзья, он такой же соратник Цезаря, как и я.

Рано утром, когда воздух был мутный, с синеватым оттенком свежего молока, мы начали переправляться через реку. Я без страха вошел в холодную воду. А дальше — самая трогательная сцена в моей жизни, скажу тебе честно. Во всяком случае, одна из.

Я переправлялся на ту сторону реки, она была тихой и вполне посильной для переправы, но солдаты из лагеря Лепида тянули ко мне руки и выкрикивали приветствия, они хотели помочь мне выбраться на берег.

Как это трогательно, как приятно: незнакомые люди столь рады тебе и так заботятся о том, чтобы ты оказался рядом с ними. Смуглые, напоенные солнцем, сияющие лица в рассветной дымке, широкие улыбки, блестящие глаза. Много-много-много блестящих глаз.

Как же я люблю, когда люди смотрят на меня. Это заставляет мое сердце замирать.

Другие солдаты разрушали недостроенный еще лагерный вал, чтобы мои ребята могли беспрепятственно войти в лагерь. Мне повезло, что еще шла стройка, это обеспечило мне быстрый доступ к солдатам и быстрое вхождение в лагерь.

Но нет, важно не разрушение, важно сияние. Какие это были чудесные лица.

Я вышел из воды, отряхнулся, как собака, весь заросший, переливающийся рыжим под утренним солнцем. Намокшая лисица, тут Лепид был прав. Как же мне хотелось побриться и постричься. Хотя именно этот дикий образ и позволил мне так легко и ярко склонить солдат на свою сторону.

Стоило мне завладеть лагерем, как настроение мое повысилось еще сильнее. Затянувшаяся пауза в моей жизни подошла к концу. Я буквально чувствовал, как пружина разжалась и отправила меня в долгий и приятный полет.

Лепида я при всех помиловал. Я сказал:

— Друг мой, Лепид, пусть он и не помог мне так же быстро, как вы, он остается соратником Цезаря. Я не Октавиан, чтобы проливать кровь наших товарищей. Если бы Октавиан не напал на меня, когда я пытался уничтожить заговорщика, я бы никогда не тронул его. Так же я не трону и Лепида. Я прошу вас проявлять к нему должное уважение и оставляю его при всех преимуществах его недавнего положения.

Я не собирался проявлять демонстративную жестокость, тем более к человеку когда-то столь близкому к Цезарю. Наоборот, мы с Лепидом вместе удалились в его шатер. Он молчал. Я уж думал, у него отнялся язык, испугался за дружочка.

Мы вошли, и я сразу метнулся к чаше для умывания, смыть с себя то, что Гай называл ораторским потом.

Лепид, наконец, сказал:

— Что ж, я думал над тем, чтобы присоединиться к тебе. Значит, так решила судьба.

Я внимательно посмотрел на него. Мне показалось, что Лепид не лжет.

— Выходит, это судьба, — сказал я, лег на его ложе и потыкал в кнопочки лежавшего на подушке калькулятора, принялся перебирать документы. Честно говоря, я только делал важный вид, ничего не читал. Всю эту херню я решил оставить на потом.

Лепид сказал:

— Недалеко отсюда стоит со своим войском Планк.

— Это хорошо, пусть стоит, — сказал я. — Мы окружим его и примем в нашу дружную компанию, а потом заживем еще счастливей прежнего.

Я снова взял калькулятор, понажимал на резиновые кнопочки с цифрами. Давно мои огрубевшие пальцы не испытывали ничего столь приятного.

Я сказал:

— Не обижайся, Лепид. Я просто хочу сделать необходимое. Разве ты веришь щенуле? У него такими темпами скоро кончатся денежки, и что тогда?

Лепид помолчал, рассматривая меня.

Я сказал:

— Да, знаю, видок у меня еще тот.