Дария Беляева – Марк Антоний (страница 122)

И все-таки, после некоторых раздумий, я решился.

Мы сделали привал у реки напротив строящегося лагеря Лепида. Не особенно таясь, мы, тем не менее, расположились так, чтобы с удобством дать деру, если что-то пойдет не так.

О, Луций, милый друг, я волновался. Я держался так хорошо все это время, а теперь мне нужно было сделать последний решительный шаг и спасти свое большое племя маленьких мальчиков. То есть, разумеется, многие из этих мальчиков были постарше меня самого, но мое отцовское чувство было так сильно, что я не отдавал себе в этом отчета.

Лепид мог как спасти меня, так и уничтожить окончательно. Все зависело от него. Я был в невыгодном положении, и, напади Лепид на меня, он с большой вероятностью мог победить. Впрочем, я был почти уверен, что найду выход из этой ситуации так же, как нашел в нее вход.

Я удачлив, даже слишком. Фортуна любит меня за то, что я истово верю в ее силу. Когда положиться, в общем-то, не на что, всегда остается хотя бы одна вещь на свете — везение. Можно положиться на то, что тебе повезет, и действовать, потому что действие всегда лучше его отсутствия.

Можно ли с этим поспорить? Непременно, но не со мной.

Голодные, истощенные, смертельно усталые, мы разбили лагерь.

Ты спросил:

— Но что мы будем делать, Марк? Если он не собирается нам помогать? Особенно если он не собирается драться?

— Да, — сказал я. — Это проблема.

И вдруг до меня дошло: вот какой худший исход. Вдруг Лепид не захочет ни дать нам, ослабевшим, бой, ни поговорить со мной. Что я тогда буду делать? Вести солдат в атаку на свежих и отдохнувших солдат Лепида? Это сущее самоубийство. Если, дождавшись нападения, я еще мог сыграть карту отступления или проявить необычайную, невероятную силу духа, то нападая самостоятельно я терял и это. Защищаются люди куда более страстно и отчаянно, чем нападают сами. Истощенный солдат может показать что-нибудь совершенно замечательное, если он защищает свою жизнь, тогда как нападение просто недостаточно его взбодрит.

Впрочем, не скажу, что я не рассуждал, как будет вернее, возникали и другие аргументы. Разве победа над голодом не станет нашей главной победой? Разве не будут солдаты с остервенением защищать свое право поужинать по-людски?

И все-таки, если Лепид проигнорирует нас, а я не решусь напасть, то куда нам идти, и что делать?

На этот счет у меня не было никаких идей, хотя тебе я говорил, что они были.

— Но я решу эту проблему, — сказал я. — У меня есть кое-какие варианты.

— Какие? — допытывался ты.

— Подожди, — сказал я. — Не хочу подавать к столу недопеченный пирог.

Ты облизнулся. Метафоры, касающиеся еды, меня к ним непреодолимо тянуло, а у тебя от них текли слюнки.

Все время я что-то такое говорил, помнишь? Уговаривал тебя: подождать прежде, чем мясо прожарится, не есть неочищенный фрукт, не ломать горячего хлеба, не грызть орех со скорлупой.

А когда я не употреблял метафор вроде этих, я вспоминал о еде из нашего с тобой детства. Мы вспоминали телячьи мозги в яичном желтке, миндальные орешки, которые привозил дядька, вкуснейшие на свете, мед, украденный с кухни, запеченного поросенка по рецепту прабабки Публия, куриные сердца, которые все время подавали в доме Куриона, потому что их любила его покойная мать.

Я и не знал, что еда так хорошо запоминается. Вдруг выяснилось, что у этих куриных сердец и у этих телячьих мозгов был смысл. Что я запомнил разговоры, которые велись за столом с давным-давно мертвыми теперь людьми, и запомнил вкус того, что жевал в тот момент, слушая что-то или отвечая.

Какие яблоки были в нашем саду! А какие вишни! И как все это горело на языке прекрасным огнем воспоминаний, разжигая голод и превращая сладкий сон в реальность.

Удивительные вещи делают с нами лишения. Никогда еще не была моя память такой чистой и ясной. Ты можешь сказать: о, великолепный Марк Антоний, дело всего лишь в отсутствии вина.

Но нет, милый друг, голод вывел из тьмы забвения все вкусности моей жизни, а за них, в общем-то случайно, зацепилась и сама эта жизнь.

Но не еда, а Лепид, вот о чем я, я о Лепиде и о его лагере напротив моего лагеря. Нас разделяла лишь тихая и чистая река, движение ее было мягким и таким спокойным, оно поразило меня. Природа оставалась прежней, словно и не решалась здесь моя судьба, все безмятежно: течет неторопливая речка, все огненней становятся от осени кроны деревьев, все крикливей птицы, все прозрачней небо. Красивый, безумно красивый пейзаж, лишенный всякой суеты. Природа нарисовала мне прекрасную картинку, и этой природе было плевать, буду ли я существовать дальше, буду ли смотреть на нее.

А я удивился: как я могу так страдать и претерпевать столько лишений, а мир вокруг меня при этом умудряется оставаться столь прекрасным и безразличным?

До того дурная погода мне казалась совершенно сообразной тяжким бедствиям великого меня. А тут вдруг — так атонально, так резко все изменилось.

И стало красиво. И спокойно. И даже счастливо.

Я глубоко вдыхал этот воздух и смотрел, как там, недалеко, кипит в лагере Лепида обычная жизнь, жизнь не знающая голода и холода. Я смотрел без зависти и даже без волнения.

Лепид не явил мне знаки своего внимания, он никак не показал, что заметил мое присутствие. Как же называлась эта река? Ты помнишь? Что-то такое на букву "А", если я не ошибаюсь. Или я все-таки ошибаюсь?

Ты спросил меня снова:

— Что мы будем делать?

Я понимал, что все на нервах, и нужно что-то решать. Разве мог я поступить иначе, чем поступил? Ты меня знаешь и, думаю, будь ты жив, ты ответил бы: нет, ты не мог поступить иначе.

Если бы ты, конечно, будь ты жив, стал бы меня слушать. Так что хватит путаться во всем, в чем только можно запутаться. Рассказывай яснее, Марк Антоний, о том, как ты переманил к себе целое войско.

Дело было так. Вполне понимая, что мне отсюда никуда не деться без Лепида или хотя бы без того, чем Лепид располагает, я вышел прямо к реке и совершенно один.

Раз мой дружочек Лепид, с которым мы вместе провожали наших детей на Капитолий, к заговорщикам, не решился ни напасть на меня, ни помочь мне, я предпочел действовать самостоятельно. Зрелище я представлял из себя то еще: страшно оброс и одичал, исхудал. Плащ на мне был темный, грязный и исходил от него аромат всех наших печальных приключений: пота, крови, земли, диких зверей и трав.

Народ любит мучеников, ты это знаешь. Он всегда поддерживает тех, кто страдает, и отвергает тех, кто ликует.

В таком виде я вечером, когда стемнело, переправился через реку. Намокшая лисица, вот как еще долго называл меня Лепид, за хитрость и безрадостный, жалкий внешний вид, который я тогда явил ему и его людям.

Я вышел к солдатам, подняв руки и откинув капюшон, беззащитно улыбаясь и вполне понимая, что они могут отвести меня к Лепиду немедленно. Вполне понимая, что меня могут казнить. Вполне понимая, что это может случиться быстро.

Я не мог не питать надежду на милосердие солдат, но разве не логичнее с их стороны было бы немедленно меня схватить?

И тем не менее, я решил довериться этим людям, иного выхода у меня не было, и я просто улыбнулся, как и наказал мне когда-то Публий: никогда не стоит терять лица, а лучшее оружие безоружного — безоружная же улыбка.

Я развел руками, мол, ничего поделать не могу, надо поговорить, а вы — делайте, что хотите.

— Привет, ребята! — сказал я. — Марк Антоний! Помните? Может, слышали? Уверен, даже видели! Мне кажется я помню вот тебя? Нет?

Помню их хорошо, всех восьмерых. Они дежурили у строящегося лагерного вала. Совсем молодые ребята, и их декан, командир контуберния, тоже человек молодой, приметный: яркий блондин с потемневшими на солнце веснушками. Он старался держаться серьезно, но смотрел с любопытством, глаза выдавали живой нрав и дружелюбие. Поэтому я и сказал ему, что его, кажется, помню. Не потому, что помнил: он мне просто понравился, я рассчитывал на него.

— Вы можете меня схватить, — сказал я. — Без вопросов. Я в тяжелом положении и отдаю себе в этот отчет. Но у меня там римские солдаты, они устали и оголодали, и они не виноваты в том, что крошка Октавиан хочет стать новым Цезарем.

Крошка Октавиан. Вырвалось само. Я не был уверен, что стоило говорить так именно при этих солдатах. Они напряглись, но слушали меня очень внимательно, ничего не говорили. Один держал руку на эфесе меча.

Я сказал:

— Ребята, все, чего я хочу — это дать моим солдатам наесться и отдохнуть, а потом пойти и уничтожить предателя Брута. Больше мне ничего не нужно. Пусть крошка Октавиан делает, что хочет, и Лепид тоже. Давайте, позовите Лепида, я пришел с миром и один, я безоружен и никого не собираюсь трогать. Дайте мне поговорить, вот и все.

Они оставили со мной двоих сторожей и принялись переговариваться, я это немножко слышал. Мелькнула у них такая мысль: Антоний — мастер засад, наверняка это одна из них.

Я стоял спокойно и ждал.

Наконец, декан контуберния, крошечного отряда моих помощников, подошел ко мне с хорошей новостью — меня решили проводить к Лепиду. К тому времени вокруг меня начали собираться солдаты, они охотно слушали меня.

Я сказал:

— Терплю лишения и не сдаюсь лишь потому, что не доверяю Октавиану достаточно. Моя жизнь — прах, пусть исчезну, но разве сможет моя душа успокоиться после, если Брут еще ходит по земле!