Дария Беляева – Марк Антоний (страница 121)

Я понял, что не стану, как это было со мной все последнее время, искать виноватых и злиться. Ни на себя, ни на кого другого я не держал зла.

Не жгло мне сердце и самолюбие, хотя этот вид смертельных мучений мне очень и очень присущ.

Оказалось, я могу существовать и в условиях бегства, более того, ничего ужасного со мной не произошло, я не превратился в монстра, не стал одержим злым духом, не ощутил желания провести еще одну чудесную децимацию.

Я жалел и любил моих солдат, сочувствовал им, попавшим в столь трудное положение.

И вдруг, совершенно неожиданно, Луций, я стал прежним собой. Человеком, который когда-то, в пустыне Синая, думал прежде всего о том, как его бедные ребята хотят домой и маются от жары.

Я будто пробудился от долгого сна, и это чувство было прекрасным.

Сколь часто бывает: мы хотим одного, а нужно нам совсем другое. Я хотел победить, но мне нужно было проиграть.

Не думаешь ли ты, что частенько мы так желаем получить нечто, но оказывается важным именно его отсутствие. Оно заставляет нас двигаться вперед, не замирая и не заплывая жирком.

Мои истинные чувства притупились, роскошная и праздная жизнь, политические игры, в которых выживает самый ловкий лжец (а лжецом я был весьма ловким, кстати говоря), все это измучило мое от природы весьма чувствительное сердце, изгваздало мои, в общем-то, не единственно низменные чувства.

Я совсем потерял хорошее, что некогда было во мне: потребность заботиться о ком-то, желание утешить тех, кому тяжело, возможность быть чьей-то опорой.

Да, справедливости ради, у этого великолепного Марка Антония не так много признанных достоинств, но внимание к людям и способность их понять — вот чем ему в самом деле стоит гордиться.

И использовать это, кстати говоря, не во зло.

Я думал, все это во мне умерло. Я был кровав и лишен совести, совершенно озверел, но, самое худшее, я был жалок в своем желании удержать власть, в своем желании вцепиться в жирный кусок и трепать его, пока он не развалится на лохмотья у меня в зубах.

И вот теперь я вел всех этих людей, которые пошли за мной, большинство из-за любви ко мне и к Цезарю, непонятно куда, и на мне снова лежала простая и ясная, не политическая, но человеческая ответственность за их завтрашний день.

Кстати говоря, мои солдаты были так злы на Октавиана, в котором видели врага, помешавшего им расквитаться с убийцей Цезаря, что у меня не возникло никаких проблем с их мотивацией.

Когда мы, наконец, остановились, чтобы сделать привал, я сказал:

— Друзья мои! Я прошу у вас прощения. Я был слишком самоуверен, и это привело нас к нынешнему печальному дню. Мое сердце разрывается, когда я смотрю на вас и думаю о том, что нам всем еще предстоит пережить вместе. Однако я хочу пообещать вам, что выведу вас из этого сложного положения, чего бы мне это ни стоило. Я сделаю все для того, чтобы мы с вами выжили, потому как теперь это главная цель, которую я преследую. Если вы захотите пойти за мной дальше, что ж, мы пойдем вместе. Если вы захотите уйти, я выплачу вам жалование и отпущу. Доверьтесь мне в последний раз, и давайте мне показать вам, что я способен позаботиться о нас с вами и найти верный выход из сложной ситуации. Я хочу попросить у вас прощения, да. Много где в последнее время я был жесток неоправданно. Теперь, вспоминая былые дни, когда мы, вместе со многими из вас, сражались здесь, в Галлии, под началом Цезаря, я понимаю, что дружба и милосердие все еще лучшее, что я могу предложить доблестным римским солдатам.

Моя речь была встречена бурными криками поддержки, и я вдруг почувствовал себя победителем. Это было смешно, учитывая, какой печальный конец нашли мои планы под Мутиной (и нам еще повезло избежать полного разгрома). Но мне было легко, и мне было радостно.

Я чувствовал, что снова могу дать миру больше, чем забрать у него.

Чего я действительно всегда желал, так это любви, не власти и силы, только любви. И вот я мог заслужить ее, своим достойным поведением и посильной заботой о тех, кто рядом.

Теперь я думаю, а, может, времена, когда мы подались в бега из-под Мутины незнамо куда были лучшими в моей жизни? Или хотя бы в числе лучших. Точно в числе лучших, Луций.

Ты наверняка другого мнения. Ты не нуждался в волшебных трансформациях для того, чтобы достойным быть человеком, который сам себя радует.

Ты помнишь, что мы ели, что мы пили, когда закончились припасы? Я честно распределил оставшийся провиант так, что нам с тобой и другим высокопоставленным молодцам досталось не больше, чем простым солдатам. Мы ели не сытнее и не вкуснее, пили не слаще. Вместе с другими я охотился, вместе с другими собирал подножный корм, помогал лечить тех, кто ранен или истощен.

Жить в первозданной звериной нищете было почти так же приятно, как купаться в роскоши.

Еще вчера на обед у меня в доме подавали павлинов, а сегодня я питался древесной корой (вторым ее слоем, как помнишь, он, кажется, называется заболонь) и жарил корни лопухов.

Вместо прекрасного фалерна я жадно пил воду, от которой меня тошнило почти тут же. Впрочем, здесь перемена была чисто символической — от прекрасного фалерна меня тошнило тоже. Ты скажешь, я полон самолюбования, но разве не заслуживаю я немножко похвалы за то, что смог презреть все, что прежде ценил, и за чем охотился ради дружбы и товарищества, ради солидарности со своими солдатами. Они, будучи вымуштрованными нашей весьма иерархичной военной системой, вполне поняли бы, если бы генерал жил лучше, чем они, и откусывал больший кусок от общих запасов и заботился о себе, но не за генеральский гонор меня любили, а за некоторую фамильярность и способность сочувствовать.

Самым тяжелым был переход через Альпы, непростой всегда, в голод он был практически неодолим.

Голод очищает и освобождает ум и сердце, особенно это касается обжор вроде меня. Мозг мой работал быстро и правильно, я молниеносно реагировал на все, и чутье мое обострилось. Я выбирал самые безопасные пути, а однажды лишь моя интуиция спасла нас от обвала на каменистой дороге. Я все время придумывал, что бы такое новое съесть.

В Галлии не осталось ничего такого, чего я не попробовал бы на зуб. Я обучил своих ребят есть червей, волков, даже стервятников. Перед последними стоило извиниться, мы частенько отбирали их добычу, да и сами их жизни — тоже.

Так, должно быть, чувствовали себя давнишние, совсем еще первобытные вожди. Они должны были кормить, поить и защищать своих, и это давало им невероятную силу. Вовсе не абстракция современной политики и не грубое превосходство в войне, нет — забота о своих.

Я кое-чему научился во времена своего позорного бегства. Октавиан никогда не знал этого чувства — выживать и помогать выжить другим в самых диких, звериных условиях. Это было сложно и, конечно, мучительно, но давало и ощущение причастности к собственной природе, к древним и нетронутым прежде ее частям.

Как-то раз ты сказал:

— Вот он, Марк, которого я знаю.

Я улыбнулся и ответил, что большему научился у тебя, чем ты у меня.

Это правда. Но теперь я думаю: ты ведь тоже был в кого-то такой сердобольный, да?

В меня, наверное. Или это я снова встал на дурацкую дорожку пустого хвастовства?

В конечном итоге я, наверное, никогда не чувствовал себя более свободным. Оказалось, внутри меня есть такая вольность и радость, такой запас сил, что на нем можно было и перевалить через Альпы, и собрать армию заново, и что угодно вообще.

Разве не чудно это? Сама возможность так воспрянуть духом после страшного поражения — дар, за который я благодарен богам. А, может, дело и не в этом, а только в том, что я вспомнил, кто я есть.

Не думай, оправдаться я не пытаюсь. Я и не собираюсь утверждать, что тот я, пьяный в колеснице, запряженной львами, это какой-то неправильный, ненастоящий я. Но у всего есть две стороны, и никогда не следует забывать ни об одной из них.

Жаль, что люди не рождаются цельными, и течение жизни редко сглаживает этот шов, соединяющий две половины — светлую и темную. Я хотел бы, чтобы все во мне смешалось до полной неразличимости, но я голодный, и я за столом — все еще очень разные люди.

Вот так.

Ладно, Луций, перейдем-ка мы с тобой к Лепиду, да? Честно говоря, я на него рассчитывал. Не скажу, что он был мне добрым другом, но после того, как мы с ним разделили ответственность за переговоры тогда, после убийства Цезаря, я несколько проникся к этому серьезному, унылому мужику. У меня появилась идея, что мы немножко друзья, тем более, что общался я с Лепидом с тех пор весьма и весьма неплохо.

У нас с ним совершенно не было общих тем, но имелись общие воспоминания и общие проблемы. Многое из того, что он говорил, казалось мне бредовым. Думаю, он тоже не то чтобы души во мне не чаял. Однако, наши жизни связались в крепкий узел, и я решил, что, если и могу обратиться к кому-то, то к Лепиду.

Собственно, и цель нашего сложного, долгого и героического пути, Нарбонская Галлия, была мне интересна прежде всего тем, что проконсулом этой провинции был Лепид.

Я собирался просить у него помощи. Но, как ты знаешь, гарантий у нас не было. Я не мог пообещать моим солдатам, что они найдут пищу и кров в прекрасной и живописной Нарбонской Галлии, и не мог пообещать тебе, что твоя голова останется на плечах в этом хорошем месте.