Дария Беляева – Марк Антоний (страница 120)

— Наследник Цезаря!

Тут была моя главная ошибка. Я втянулся в перепалку с солдатами. Обычно такая близость к народу и некоторое нарушение субординации мне помогали, но здесь они сыграли со мной злую шутку.

— Октавиан собирается воевать со мной!

— Неудивительно, — крикнул кто-то. — Что ты хочешь спасти свою жизнь. Удивительно, что ты хочешь сделать это за четыреста сестерциев на нос.

Эрот шепнул мне:

— Это агенты Октавиана, успокойся, господин. Они здесь мутят воду, это естественно.

Я больно толкнул его в бок и рявкнул:

— Кто это сказал? Выйди! Выйди и скажи мне это в лицо! Давай, солдат, будь смелее!

Молчание, а потом вдруг — смех. Я вообще-то люблю, когда надо мной смеются, я люблю развлекать людей. Но есть некоторая ощутимая разница между тем, чтобы развлечь солдат шуткой и быть посмешищем. В тот момент я ее почувствовал.

Никогда в жизни я не ощущал себя более дурацким, нелепым и недостойным. Я стоял, красный, потный и злой. Все вдруг закружилось и приобрело цветную, симпатичную, светящуюся кайму вокруг, предметы исказились.

Оправдываться мне вовсе не хотелось, да и чем я мог оправдаться? Смех звенел у меня в ушах, и хотя в рядах солдат он давно стих, мне все казалось, я слышу его, слышу и буду слышать, он останется со мной навсегда.

И хотя за мной было много преданных сторонников, которые тут же начали бранить солдат, я чувствовал себя крайне одиноким.

Но не беззащитным, нет. Я улыбнулся и сказал своим помощникам:

— Выявить зачинщиков бунта, а если их нет, то просто отрубите голову каждому десятому.

Помолчав, я добавил:

— Мы повысим плату оставшимся. Я здорово сэкономлю на мертвецах.

Около трехсот человек не пережили одной очень смешной шутки, зато оплата возросла — так нашлось решение.

Когда ты узнал об этом, то прислал мне гневное письмо.

Я помню его наизусть.

"Марк! Когда я узнал, разве мог я поверить сразу, что это ты, а не злой дух, что поселился в твоем теле?

Как мог ты пролить кровь солдат, которые так необходимы нам для войны с убийцами Цезаря? Ты не лучше их! Они пролили кровь Отца Народа, ты же льешь кровь самого народа! Ты удобрил ей землю Брундизия, но что дальше? Ты хочешь их любви, но откуда взяться любви к кровавому тирану, каковым ты стал?

Если они смеялись над моим Марком, он посмеялся бы вместе с ними.

Что случилось с братом, который всегда подавал мне пример?"

Это письмо я слушал, засыпая в своей палатке. Я был очень пьян, и в лагере еще пахло кровью.

Эрот зачитывал мне письмо, и я повторял отдельные слова.

— Что случилось с братом, который всегда подавал мне пример? — пробормотал я. — Эрот, что ты думаешь об этом?

Эрот сказал:

— Теперь я не осмелюсь поделиться с тобой этим, господин.

Я с трудом приподнялся и схватил Эрота за руку.

— Скажи, прошу.

Как пахло кровью. Вообще-то я люблю этот запах, но в ту ночь он почему-то был невыносим, может, по контрасту с ее прохладной свежестью.

Эрот сказал:

— Поспешное решение. Ты добился покорности, господин, покорности из страха, но не любви. К тебе достаточно уважения, и многие обожают тебя, но для этих солдат ты навсегда останешься врагом. Прошу, не доверяй им серьезных дел.

— Разве не проявил я похвальную твердость?

— Цезарь, которым так восхищается, мой господин, исповедовал политику милосердия.

— Он не потерпел бы смеха над собой.

— Но разве ты не любил смеяться вместе с солдатами? Они привыкли к тому, что ты смеешься и плачешь вместе с ними и обращаешься к ним, как друг. Зачинщики, агенты Октавиана, несомненно на это и рассчитывали. Солдаты поддержали их смех, потому что знают тебя, как добродушного человека и солдатского друга.

Я помолчал. Вдруг меня стошнило. Вытирая рот, я спросил:

— Эрот, ты знаешь меня с детства, кем я стал?

— Никем, кем не смог бы стать тот мальчик, которого я знал с детства.

Этот фокус с подавлением бунтов я проводил много раз, однако никогда прежде — с теми, кто мне верил. Мне было мучительно больно, и до сих пор, пожалуй, если бы я мог изменить что-то в своей жизни, я изменил бы Брундизий. Наверняка было другое решение. В стиле того Марка Антония, который смеялся и плакал вместе со своими солдатами.

Во всяком случае, слабое утешение, это меня кое-чему научило. С тех пор я старался не давать агентам Октавиана вывести меня из себя.

Однако, неожиданный плюс, молва о Брундизии разнеслась быстро, и с тех пор простые солдаты не особенно поддерживали провокации.

Ну, не без хороших сторон ситуация, и на том спасибо.

А все-таки это трагическое и позорное пятно, свидетельство того, насколько низко я пал. И Мутина, она была моим искуплением.

Ладно, к Мутине. Все предшествовавшее ты знаешь: я со своей армией двинулся в Галлию и осадил там Децима Брута, Цицерон продолжал полоскать мое имя в сенате, шли переговоры, и, наконец, Октавиан получил официальные полномочия для борьбы со мной и отправился вместе с двумя новоиспеченными консулами показать мне, где раки зимуют.

В конечном итоге, мне, такому самоуверенному, пришлось спасаться бегством. А ведь я был уверен в себе до самого конца, как ты помнишь. Особенно после того, как мне удалось устроить засаду легионам нового консула Пансы. О, как я ликовал, узнав о том, что тот, тяжело раненный, скончался вскоре после боя.

— Один — все, осталось двое! — кричал я. — Непобедимый, великолепный Марк Антоний!

Закончилось все весьма печально, и ты был тому свидетелем. Да, ты был рядом. Мы с тобой тогда разговаривали исключительно по делу, ты не мог простить мне Брундизий. Вот Гай бы очень обрадовался моему кровавому решению, но Гай был далеко, при попытке отобрать у Брута Македонию, он попал в плен (снова!). О, бездарная тощая мразь.

Я со своими верными солдатами ликовал, как мог, тут-то меня и застали, тоже врасплох. Пока ты продолжал осаду Мутины, надеясь выкурить оттуда Децима Брута, я получил феерических люлей от дружочка Пансы, второго консула Гирция. Октавиан в этом во всем участвовал мало, поэтому полагаю, что могу не считать, будто бы я ему тогда проиграл. В любом случае, я бежал, спасая остатки своей армии.

Но со вторым консулом разобрался ты, умница, хотя тебя из-под Мутины тоже выгнали, ты отомстил за меня вполне, и цена была высока.

В любом случае, мы с тобой отправились в бега, ты нагнал меня в пути, и мы решили сделать единственное, что нам доступно — отступить в Нарбонскую Галлию, уже совершенно чуждую римскому духу.

Знаешь, как легко они могли бы догнать и разбить нас? О, причудливая жизнь. Октавиан мог соединиться с Децимом Брутом, хоть его силы и были истощены, но он что-то значил, однако принципиальный приятный молодой человек отказался вести какие-либо переговоры с убийцей Цезаря.

И я его понимаю. Но сам факт — как близко мы были с тобой к смерти тогда.

Что касается Октавиана, у меня есть уверенность в том, что Октавиан, будучи прежде, чем человеком — политиком, просто подумал о долгоиграющих политических последствиях даже непрочного и краткого союза с кем-либо из заговорщиков. Он хотел выглядеть чище сенаторской тоги.

Октавиан, к его чести (я уже многое сказал к его чести, надо признать), был человеком крайне последовательным и очень хорошо соблюдал видимость.

А видимость превращается в действительность, если она построена грамотно и не нарушена нигде.

Так политика, которая традиционно губила меня, вдруг спасла великолепного Марка Антония от неминуемой гибели.

И вот, я проиграл.

Но, веришь ли, мне необходимо было проиграть. Еще никогда прежде я не терпел столь сокрушительного поражения. Я привык к тому, что мне все удается. Если уж политик из меня такой себе, то разве не прекрасный я военачальник?

И тут вдруг что-то идет не так. Кажется, конец света, всемирный потоп от горьких слез, готовьте корабли, и пусть спасется лучший. Я думал, что так и будет, боялся, но вдруг, отступая, почувствовал себя таким свободным.

Ты помнишь это чувство? Было ли оно у тебя? Мы ведь тогда, и еще некоторое время после, хранили наши мысли втайне друг от друга.

Это чувство сложно описать: теперь бегство стало реальностью, было так и больше никак. И я вдруг, вместо того, чтобы отчаяться, ощутил, что могу это выдержать.

Я потерпел поражение, причем весьма печальное и бесславное, а противниками моими были, на минуточку, девятнадцатилетний пиздюк и два неудачника, умудрившихся погибнуть в удачной войне.

Никакого уважения к себе я за такой проигрыш, конечно, не испытывал. Но, в то же время, милый друг, я ощущал иное: то, что должно было колоть, не колет. Октавиан, мой недавний соперник, одержал надо мной верх, и пусть ему помогли люди более опытные и более талантливые, дело обстояло именно так. Одержал верх, но не победил.