Дария Беляева – Марк Антоний (страница 110)

Но в остальном я был всесилен, поверь мне.

Именно ты подал мне руку, и я ухватился за нее, помнишь?

Толпа изрядно испугала заговорщиков, они в спешке бежали в Анций, дома некоторых из них были сожжены. Единственной жертвой толпы стал Цинна, однофамилец одного из заговорщиков и неплохой поэт.

Разумеется, я мечтал, чтобы их сожгли, разорвали, раскололи им кости, раздавили все хрящики.

Но этого не случилось, и я не удивился. Я хотел выгнать их из города, Луций, и направить против них гнев народа, чтобы оправдать будущую войну.

Теперь Рим был моим.

Ах, да, что касается завещания, мы прочли его до похорон. В нем Цезарь объявлял об усыновлении Октавиана, и я, конечно, пришел в сильную ярость.

Мне было обидно, но, и это главное, не удивительно.

Помнишь, я говорил, что у меня было ощущение, будто я сдаю Цезарю экзамен? Так вот, я его завалил. Думаю, довольно давно. Даже до того, как я понял, что сдаю этот проклятый экзамен.

Я первый почти во всем, но учеба никогда не была моей сильной стороной.

Рука устала писать, хватит на этом, пожалуй.

Твой брат, неистовый Марк Антоний.

После написанного: я вдруг задумался, почему пишу тебе, моему мертвому брату, а не, допустим, моему живому сыну Юлу? Почему так? Мне кажется, я не могу больше общаться с живыми.

Послание пятнадцатое: Друг Цезаря

Марк Антоний брату своему, Луцию, нигде более не проживающему.

Привет, мой родной! Сегодня я в необъяснимо хорошем настроении, кажется, будто все еще будет хорошо. Не знаю, может, я что-то начинаю понимать по поводу жизни и смерти, что-то полезное и важное.

В любом случае, Октавиан совсем рядом, а я вдруг понял, что могу легко о нем написать.

Твоя ненависть к нему сильна так же, а, может быть, и сильнее моей, но, прошу тебя, выслушай. Отчасти я выступлю защитником моего непримиримого врага. Он умен и талантлив, очень рационален, по-своему даже смел. Но главное — он прекрасный актер.

Ты хорошо его помнишь? Светлые волосы, приятные, чуть болезненные черты. Фульвия, впрочем, говорила, что он вызывает скорее материнские чувства, но, может, она не хотела меня расстраивать. Объективно Октавиан — симпатичный и дельный человек. Что бы я к нему ни испытывал, такова правда. И можно лишь порадоваться за мою страну, за то, что властвую в ней не я и властвуешь в ней не ты.

Разве мы с тобой достаточно рациональны для этого? Теперь я ясно вижу, что все делается к лучшему. Нет ненависти, ее нет.

Впрочем, ладно, мы еще дойдем до Октавиана, правда? Это мы точно успеем. Помни: у нас есть все время мира.

Кем я стал после смерти Цезаря? Ну, для начала я стал взрослым. Волей-неволей мне пришлось принимать свои решения, не всегда правильные, еще реже осмотрительные.

Глубина моей скорби о Цезаре весьма велика, милый друг, и до сих пор в часы отчаяния, перед рассветом, она накатывает на меня, как холодная волна.

Но когда все случилось, мне кажется, я пережил смерть Цезаря легче, чем должен был. Вдруг оказалось, что у меня множество дел, что вся жизнь из них состоит, и мне было просто некогда думать о том, что я одинок и лишился доброго друга и советчика.

Да, я отвлекался, и голова моя была забита, однако как грустно было думать: надо спросить у Цезаря. И понимать, что никакого Цезаря уже нет. Спросить было не у кого, приходилось копаться в глубинах памяти и, как завещал Цезарь, обращаться к его образу.

Не всегда я следовал тем советам, которые Цезарь давал мне в моей голове. Но я всегда ощущал тепло от того, что мне все-таки отвечают, что разум мой способен извернуться так, будто ответ и вправду исходит не от меня, а от кого-то другого.

И чувство одиночества от невозможности ни к кому обратиться вдруг проходило.

Первым делом я очаровал жену Цезаря, Кальпурнию. В общем-то, она всегда относилась ко мне неплохо, вряд ли она была в меня влюблена, слишком уж набожна и благопристойна эта женщина, и слишком любила она Цезаря. Однако, думаю, я напоминал ей сына, которого у нее никогда не было, и которого она страстно желала.

Это смешно, потому что Кальпурния младше меня. Но, клянусь тебе, в ее улыбках всегда было что-то материнское.

Кальпурния была красивая женщина. А эти ее волнистые волосы, всегда мечтал их потрогать, думаю, на ощупь они нежные-нежные! Впрочем, я никогда не предпринимал попыток ее окрутить, хоть это и могло быть полезным. В конце концов, и до тех пор меня мучили злость и вина по отношению к Клодию, умершему много лет назад (мучают и сейчас), и я не хотел позорить память Цезаря интрижкой с его женой.

Да и скажу по-честному, даже если бы я приложил все силы, вряд ли она бы согласилась — ее отличала от других женщин исключительная строгость нравов.

Так или иначе, все, что мне было от нее нужно, я получил: переписку Цезаря, его дневники, заметки о будущих законопроектах. Макулатуры осталось много. Цезарь извел больше папируса, чем кто бы то ни было в мире, я так думаю. Моя детка, зная о его страсти к письму, привезла ему в подарок огромное, просто невероятное количество прекрасного, качественного папируса, который он, о ужас, сумел практически извести.

— Письмо, — говорил Цезарь. — Моя страсть. Не так важно, что ты пишешь, само это действо облагораживает, приводит в порядок разум и успокаивает чувства.

Так вот, все это богатство теперь принадлежало мне. Не буду тебе лгать, я не прочел и половины.

И теперь мне жаль. Окажись у меня его записи сейчас, может быть, я бы читал, чтобы лучше понять его. Но тогда времени просто не было.

Что касается письма, только теперь я могу оценить его воздействие в полной мере. Письмо и вправду успокаивает сердце и облагораживает ум.

Кроме того, мне удалось убедить Кальпурнию, что деньги Цезаря у меня пребудут в сохранности. Зная о республиканских настроениях в сенате, и о том, что у Цезаря не так много друзей, как кажется, Кальпурния согласилась, и огромная сумма перешла под мой бдительный надзор.

Получение денег и бумаг Цезаря сделало меня его полноценным представителем, теперь я располагал знаниями и средствами, чтобы превращать эти знания в законопроекты и назначения.

Изгнание заговорщиков из города превратило меня в самого важного человека в государстве.

Фульвия была вне себя от радости. Я поручил ей поддерживать хорошие отношения с Кальпурнией, чего бы это ни стоило, и мягко направлять ее настроения в нужную сторону, за что Фульвия взялась без разговоров.

Она сказала мне:

— О Юпитер, Антоний, мы на вершине мира. Посмотри на нас, какая мы пара.

Она поцеловала меня, приподнявшись на цыпочки, а потом, подпрыгнув, забралась мне на руки.

— Не могу поверить! Я так счастлива, Антоний!

Фульвия засмеялась по-девчоночьи громко и задорно.

— Прекрасно! — сказала она. — Прекрасно и удивительно, что будет дальше!

Нежно поцеловав меня в щеку, Фульвия прошептала мне на ухо:

— Только не проебись.

Да. Мне предстояло очень хорошо поработать, чтобы этого не сделать. Единственное, что меня огорчало по части моей политической жизни — это назначение Долабеллы моим со-консулом.

Впрочем, довольно скоро я справился и с этой проблемой.

Однажды я пригласил Долабеллу в гости (предварительно отослав Фульвию к Кальпурнии), мы здорово выпили, и я сказал ему:

— Я тебя ненавижу.

Долабелла легко ответил:

— А я помню.

— Ты знаешь, мы с тобой взрослые люди. Вроде как коллеги. Так у нас получается формальное общение. Но как только я думаю о тебе, мне хочется взять что-нибудь очень тяжелое и сломать тебе башку. Я представляю это так часто, что такие мысли начинают меня пугать. Представляешь?

— Это угроза, уважаемый со-консул? — спросил Долабелла, широко улыбнувшись.

Я хлопнул в ладоши и улыбнулся тоже.

— Нет, — сказал я. — Просто жалуюсь. Наоборот, дружок, у меня есть к тебе предложение самого деликатного свойства. Такое хорошее предложение, что ты вряд ли откажешься. Хочешь его послушать?

— Ну, если оно не включает ничего тяжелого, то, пожалуй, да.

— Я сделаю тебя наместником Сирии. Там хорошо, богатый вкусный Восток.

— Ты замечаешь, Антоний, у тебя все время такие оральные метафоры. Съесть, вкусный, попробовать, укусить. Постоянно.

— Чего?

— В детстве, наверное, все тянул в рот. Да и сейчас. Орально организованный человек, так сказать.

— Как орально организованный человек я съем твои глаза, — сказал я и взял тяжелую золотую тарелку, смахнул с нее остатки фруктов. Долабелла напрягся, а я принялся смотреться в полированную тарелку, как в зеркало.

— Так вот, — сказал я. — Долабелла, я не хочу ссориться, мне не нужны проблемы. Я очень несдержанный человек, со мной всегда случается одно и то же, я что-то сделаю, а потом я жалею. Так вот, сейчас я должен быть серьезным политиком, правда?