Дария Беляева – Марк Антоний (страница 112)

А частица любви, которую народ питал к тебе за эти дары, перешла и ко мне.

Ну да ладно, теперь к моей деятельности. Оказалось, что законы, которые Цезарь собирался претворить в жизнь, не дописаны, более того, не ясны. И мне пришлось дорабатывать их самостоятельно. Некоторые получились очень даже ничего, и я ими горжусь: возможность апелляции преступников к народному собранию, например, моя заслуга — в память о Публии. Да и новые колонии вышли весьма и весьма приличными, я старался. Некоторые я дописал на скорую руку и даже упоминать о них не хочу. Кое-что я провел за деньги, в основном это касалось назначений.

Словом, то, что оставил Цезарь, представляло собой весьма туманное руководство к действию и, парадокс, как ни много этого было — этого было мало.

Доволен ли я собой? Отчасти. Я не разворовал все, что мог, зарабатывая, в основном, на продаже должностей, и постарался сохранить и даже приумножить государственные деньги, чтобы помочь нуждающимся.

Мне не были безразличны бедные, что бы ты ни думал на этот счет. Я никогда не бывал таким сентиментальным в отношении нищеты, как ты, но я хотел кому-то помочь. Не сильно напрягаясь, конечно, и по мере сил.

В любом случае, все шло куда лучше, чем когда Цезарь оставил меня в Риме во время гражданской войны. Не однозначно хорошо, но — лучше. И я часто мечтал о том, что Цезарь посмотрит на плоды моих трудов и увидит, как я изменился, стал серьезнее и ответственнее.

Меньше выпивки, больше дела. Меньше воровства, больше законов. Марк Антоний — великий молодец, можно говорить о нем, что угодно, но одно абсолютно нерушимо — он превзошел сам себя. Ему это было не сложно, учитывая, что, находясь у власти в прошлый раз, он дико набухивался и лез в колесницу, запряженную львами.

А потом вернулся из Греции приятный молодой человек. Звали его тогда Гай Октавий Фурин, у него было весьма скромное происхождение и не менее скромное финансовое положение.

Я уже видел Октавиана прежде, но никогда с ним особенно не общался, он меня не интересовал, слишком уж был юн, я и не представлял, что мне когда-нибудь придется с ним столкнуться, хотя Цезарь явно видел в нем что-то с самого начала.

А Цезарь, как ты знаешь, ошибся лишь один раз, и это привело к его смерти. В остальном он неизменно оказывался прав.

Октавиан прибыл в Рим вместе со своей группой поддержки, двумя мальчишками, один из которых, Марк Агриппа, в конце концов, разобьет меня на море. Чудной он, этот мир, правда?

Так вот, Октавиан все жаждал со мной встретиться, и я оказал ему эту честь не сразу, хотя и довольно скоро.

Принял я его вполне официально и, помню, подумал еще: чего мне бояться восемнадцатилетнего юнца, пусть он и наследник Цезаря по завещанию, разве в силах он распорядиться всем этим, если даже я не могу?

Помню, как он вошел. На лице его были еще следы недомогания (он всегда отличался слабым здоровьем), он был очень бледен, руки дрожали, но не от волнения, скорее, от слабости. На лице его пробивалась куцая борода, которую он отрастил до совершеннейшего неприличия, демонстрируя всем желающим и нет свой траур по Цезарю.

А я сидел чисто выбритый и почти трезвый, и думал, что мое положение совершенно нерушимо.

Я зевнул, потом сказал:

— Что ж, Октавий, рад тебя видеть. Как дела, наследничек?

— Приветствую тебя, Марк Антоний, — ответил он с осторожной, спокойной улыбкой. Я ему не нравился. Отчасти благодаря Цицерону, отчасти потому, что его всегда раздражала моя шумливость и претенциозность.

Октавиан был человеком простым и скромным, во всяком случае, с виду.

— Не Октавий, — добавил он. — Теперь мое имя Гай Юлий Цезарь. Я прошу называть меня так.

— Гай Юлий Цезарь Октавиан, — сказал я, напомнив ему, что, по правилам, первая фамилия, в слегка измененном виде, сохраняется за человеком, не давая забыть о его происхождении.

— Да, если быть точным, — ответил он, впрочем, не выразив видимого недовольства. — Если тебе это удобно, можешь называть меня полным именем.

Вот это гонор, подумал я и засмеялся.

— Ну хорошо, дружок, — сказал я. — Гай Юлий Цезарь Октавиан, с чем ты ко мне пришел?

Он улыбнулся снова, хотя глаза стали печальны.

— Повод невеселый, Антоний. Мое наследство…

— О, — сказал я. — Да, конечно. Причудливый выбор!

— Безусловно, — согласился Октавиан. — Я этого не ожидал. Но моему дяде виднее, не правда ли?

Вот сейчас пишу и думаю: какая зараза. Но на самом деле Октавиан не пытался меня задеть. Он говорил очень доброжелательно. Почти всегда он говорил очень доброжелательно. Его нервную натуру выдавали лишь движения. Он часто смотрел на часы.

Да, часы на его запястье: электронные, толстые, ярко-синие, а на ремешке — звезды и белые лошади. Детские часы на детской еще руке. В темноте лошади и звезды светились. Октавиан не расставался с этими часами никогда, разве что приходилось менять батарейки.

Так вот, когда в очередной раз Октавиан поднес запястье к самому носу и глянул на циферблат, я спросил его раздраженно:

— Куда-то спешишь?

— Вовсе нет, просто привык контролировать время, — ответил Октавиан. Мы одновременно глянули в окно. Погода стояла хорошая, по-настоящему майская, приятная жара, и все уже зелено. Мне захотелось прогуляться, и Октавиан стал для меня еще более нестерпимой мукой.

— Послушай, — сказал я. — Когда Цезарь составлял это завещание, он явно не рассчитывал на скорую смерть. Пойми, Октавиан…

— Цезарь, если можно.

— Пойми, Гай Юлий Цезарь Октавиан, — фыркнул я. Меня вдруг затошнило от него. Этот приятный молодой человек пользовался именем моего друга с такой беспардонностью, словно у него никогда не было собственного.

— Так вот, — продолжил Октавиан. — По поводу завещания. Безусловно, мой дядя не думал о том, что судьба заберет его у нас слишком рано. Но он допускал такую возможность. Именно поэтому он вообще оставил это завещание. Предположу, что он рассчитывал умереть нескоро, и в таком случае я был бы вполне зрелым к моменту вступления в свои права. Однако дядя не мог упустить из виду вероятность внезапной смерти. И если в его завещании наследником называюсь именно я, значит он предполагал, что я должен вступить в свои права, сколько бы лет мне ни было на момент печального известия.

Я сжал зубы.

— М-м-м.

— Я здесь не ради себя. У меня нет страсти к деньгам. Однако же, я обязан народу.

— Чем же ты обязан народу, щенуля? — пробормотал я. Октавиан вскинул брови, покачал головой, но сначала ничего не сказал. Небольшая пауза, и он, как ни в чем не бывало, продолжил:

— Как ты знаешь, мой дядя завещал каждому римлянину по триста сестерциев. Мне нужно вступить в свои права наследника, чтобы выплатить эти деньги.

Я захохотал.

— Да что ты говоришь? Завещал! Как же! Ты, дурачок, мы не можем разбазаривать деньги просто так. Государство, Гай Юлий Цезарь Октавиан, не работает таким образом. Я отдам тебе эти деньги, и что же? На что мы потом будем закупать хлеб?

Октавиан облизнул пересохшие губы.

— Дела Рима после смерти дядюшки так плохи? — спросил он.

И тут я понял, что попал в собственную ловушку. На самом деле, дела были вполне хороши, во всяком случае, финансово. Однако, говоря Октавиану, что нам следует подзатянуть пояса, я косвенно обвинял себя в растрате государственных денег.

— Нет, — сказал я неохотно. — Но заговорщики еще живы, кто знает, в какой момент нам понадобится кормить армию и обеспечивать ее передвижения. Ты в курсе, что это недешево?

— Да, — сказал Октавиан. — Если возникнет такая нужда, я готов отложить выплаты и использовать свое наследство для войны с убийцами дяди. Однако, я хотел бы для начала его получить.

— А где гарантия, что ты не скроешься с этими деньгами? — спросил я. — Юности свойственны такого рода поступки.

Я прочитал в его глазах что-то вроде: может быть, твоей юности. Однако, Октавиан сказал:

— Я связан обязательствами, наложенными на меня дядей. В конце концов, я его официальный наследник.

Сколько бы я себе ни твердил, что вполне нормально для Цезаря выбрать в наследники родственника (хотя мы с Цезарем тоже были родственниками, хоть и более дальними), кроме того, человека спокойного и рассудительного, меня все равно брала злость.

Это я прошел с Цезарем огонь и воду, я выполнял его приказы в Галлии, я отстаивал его интересы в сенате, я, презрев опасность, когда он нуждался во мне, метнулся в море, едва не погубив себя. Все я, где здесь Октавиан?

Как бы я хотел увидеть Цезаря еще раз и спросить его: почему? Я знал ответ: ты великолепен, Марк Антоний, но ты просто не годишься.

Я даже представлял, что именно Цезарь сказал бы мне:

— Я ценю тебя, Антоний, за твои качества воина, за твою открытость, способность чувствовать и умение влиять на людей эмоционально. Однако, продолжать мое дело должен человек совсем другого сорта.

Все я знал, но мне хотелось услышать.

— О, ты связан обязательствами, — сказал я. — Еще какими. Но, послушай, как отнесется сенат к тому, что я выдам такую огромную сумму мальчишке?

— Поверь мне, Антоний, в сенате у меня есть надежные заступники.

Думаю, он имел в виду Цицерона.

— Семьсот миллионов сестерциев для восемнадцатилетнего! Ты вообще понимаешь, насколько это смешно? Да твои заступники просто шутники!

— Антоний, — сказал Октавиан. — Я не хочу ссориться, но, если ты не уступишь, нам придется поссориться.