Дария Беляева – Марк Антоний (страница 114)

Нет, безусловно, весьма печальная участь быть противоположностью этого великолепного Марка Антония.

В конце концов, к Октавиану начали стекаться ветераны. Я решил было заканчивать этот цирк с конями, но Фульвия неожиданно стала просить меня помириться с Октавианом.

— Надо было раньше мочить наебыша, — сказала она. — Теперь уже поздно. Против тебя все ополчатся.

— И так уже ополчились, — пробормотал я. — Чего теперь? Ты была права, надо было ему сразу шею свернуть.

— Я была права, — с удовольствием повторила Фульвия. — Я и теперь права. Помирись с наебышем, я тебе говорю. Кстати, я беременна.

Я поцеловал ее, и Фульвия укусила меня.

— Как это все не вовремя, — сказала она. — Этот твой Октавиан.

— Мой Октавиан?

— А чья он проблема по-твоему?

Помню, мы лежали на кровати, и Фульвия велела привести ей Антилла.

— Да малыш? — говорила она. — Скоро у тебя будет братик.

— Может, сестричка, — сказал я, уткнувшись носом в макушку Антилла.

— Братик, — ответила Фульвия. — Уж я-то знаю. Наконец-то можно будет нормально назвать ребенка.

— Да, — сказал я, забрав у Фульвии Антилла, которого наши с ней разговоры всегда очень интересовали и смешили. — Твоего брата мы назовем в честь Цезаря, великого человека, друга твоего отца.

— Гай? — спросила Фульвия. — Неплохо.

— О нет! Избавь Юпитер мою семью еще от одного Гая! Ты вообще брата моего видела? Он монстр! Дядя Гай монстр, правда, Антилл? А дядю моего видела? Даже не знаю, который из них хуже. Однозначно проклятое имя в нашей семье. Нет, давай назовем, чтобы прямо очевидно было, что это в честь Цезаря. Юл, например!

— Его будут дразнить! Нельзя давать детям редкие времена.

— Весь Рим так помешан на Цезаре, что с ним будет бегать десяток Юлов, — сказал я. — Уверен в этом.

Фульвия потянулась к Антиллу и поцеловала его.

— Ты будешь дразнить своего брата, правда, Антилл? Такой смешной ребенок, — сказала Фульвия, когда Антилл заулыбался. — И пустоголовый, прямо как его папочка.

— Ты, главное, умница, — сказал я мрачно. — Помириться с Октавианом? А, может, ты ему еще и отсосешь?

— Вряд ли это поможет, — сказала Фульвия. — Он то ли педик, то ли просто крайне благочестив.

— Глупости, просто хорошо скрывает своих шлюшек, — сказал я. — Не может парень в восемнадцать лет ни к кому не лазить.

— Да какая разница? Антоний, важно то, что теперь с ним нужно считаться. Люди любят его.

— А меня?

— Люди любят тебя, когда ты выполняешь свои обещания и не залезаешь к ним в карманы, — вздохнула Фульвия. — Но ты таков, каков есть, что уж теперь поделаешь. Сделай то же, что и обычно — обаяй всех, чтобы они забыли, какой ты на самом деле конченный мудак.

— С тобой работает, — сказал я, и Фульвия положила голову мне на плечо.

— Я тебя люблю, — сказала она. — Но я боюсь того, что может сделать с нами маленький придурок. Он умен и опасен, и ты не должен с ним считаться. Ах, как жаль, что ты не убил его с самого начала.

— Он наследник Цезаря, как я по-твоему мог его убить?

— Точно так же, как ты все время всех убиваешь и не паришься об этом, — пожала плечами Фульвия.

— Какая ты аморальная, даже удивительно.

— Я жена своего мужа, Марка Антония, и его достойная пара.

Мы засмеялись, я подтянул к себе Антилла и поцеловал его в щеку.

— А ты, малыш, ты достойный сын своих родителей? Сможешь вонзить ножичек Октавиану в глаз.

И Антилл сказал:

— Смогу, папа!

Довольно внятно сказал для его-то возраста.

— Умница, — сказала Фульвия, и мы засмеялись. Семейная идиллия, правда, Луций? Фульвия всегда подходила мне идеально.

Я все сомневался насчет ее совета, но, в конце концов, напряжение в городе росло, и я решил, что мириться с Октавианом — наилучший выход из сложной ситуации.

Знаешь, что стало последней каплей?

Однажды я спросил Цицерона, отчего же давненько я не слышал колкостей в свой адрес, и не копит ли он злость в себе.

— Это крайне вредно, — сказал я. — Закончится тем, что тебе вырежут желчный пузырь.

Цицерон нервно и быстро улыбнулся, чуть склонил голову набок, прищурил глаза.

— Антоний, — сказал он. — К сожалению, у меня нет времени на пререкания с тобой. Я пишу некоторую, если можно так сказать, историческую работу.

— Рад, что ты занят, — ответил я. — Наконец-то пристроил язык, куда надо.

— Безусловно, — ответил Цицерон. — Но в связи с моей исторической работой у меня возникли некоторые к тебе вопросы.

Я глянул на него. Разумеется, я понимал, что сейчас будет очередная колкость в его стиле, однако я обалдел, когда услышал:

— Какой идиот давал тебе кредиты, и как твоя достойная мать умудрилась родить такую пагубу?

Я сказал ему:

— Ты труп.

Цицерон сказал:

— Вот, теперь мы оба перешли границы дозволенного. Что ж, если позволишь, я вернусь к своим коллегам. Кстати говоря, я собираюсь уехать из Рима на некоторое время. Дела, знаешь ли, домашние дела зовут.

Я так и остался стоять, только когда Цицерон уже почти скрылся из виду, крикнул ему:

— Осторожнее с актуальной историей, дружок!

Одно было абсолютно очевидно: Цицерон больше меня не боялся. Этот язык мог усмирить только дикий животный страх. По счастью, Цицерон был трусоват по своей природе, и чаще всего, несмотря на то, что мы ненавидели друг друга люто, вел себя относительно прилично.

И вдруг он заявляет мне такое. Да, я напрямую угрожал ему в ответ. Ситуация изменилась катастрофически и вышла из-под моего контроля. А у Цицерона, должно быть, были веские причины чувствовать себя в безопасности.

Именно это безрассудное поведение обычно осторожного и трусливого человека, наконец, привело меня к мысли о том, что мириться с Октавианом придется так или иначе.

Мы встретились на Капитолии. Борода Октавиана к тому времени была просто по-гречески неприлична. С другой стороны я понял ее тайное назначение — она действительно заставляла этого хрупкого и болезненного юношу выглядеть старше и серьезнее.

— На твоем месте я бы ее не сбривал, — сказал я. — Тебе очень идет.

— Благодарю, Антоний, — приветливо ответил Октавиан. — Я рад, что ты позвал меня.

— А я рад, что ты пришел, — сказал я с улыбкой. — Я был груб с тобой неоправданно и чинил тебе препятствия совершенно зря. Я был ослеплен своим горем и действовал неадекватно.

— Я все понимаю, Антоний. Я так же был несколько выбит из колеи, иначе непременно попытался бы найти способы примирения.

Он выглядел вполне искренним. Всегда этот приятный молодой человек выглядел простым и искренним, такая у него была прекрасная способность. Сердцем я не мог заподозрить в нем фальши, но умом понимал, что у Октавиана есть все причины ненавидеть меня и желать мне гибели.

Октавиан, впрочем, вздохнул, словно сама наша ссора причиняла ему боль, и вот теперь, наконец, наступило облегчение.

— Я рад, Антоний, что ты пойдешь мне навстречу. В таком случае, я могу рассчитывать и на твою помощь, ведь правда? Кто поможет наследнику Цезаря, кроме его ближайшего соратника?