Дария Беляева – Марк Антоний (страница 115)

Я сказал:

— Очевидно, кандидатов много.

Октавиан чуть вскинул брови, и я засмеялся.

— Да шутка! Сам знаешь, на язык я остер!

— Безусловно, — сказал Октавиан. — Это меня в тебе очень восхищает, Антоний, и не только это.

День был очень жаркий, вокруг нас уже собралась толпа народу, от которой сделалось еще более душно. Я сказал:

— Что ж, разумеется, Гай Юлий Цезарь Октавиан, я помогу тебе во всем. Мне приятно будет послужить делу справедливости, потому как именно этого хотел Цезарь. Я своим умом дошел до этого и впредь буду отстаивать твои права, если они нарушаются.

Я развел руками и засмеялся.

— Хотя кому их теперь нарушать?

Октавиан, впрочем, этот самоироничный пассаж пропустил мимо ушей.

— Безусловно, у нас найдутся общие враги. Брут и Кассий собирают армию и называют себя освободителями.

— Странно, что кто-то сумел перепутать два таких разных слова: освободители и отцеубийцы.

— Да, — сказал Октавиан. — Но факт остается фактом.

Народ слушал нас с интересом. А я вдруг почувствовал, что язык движется будто на автомате, и я не вполне понимаю, что говорю. На жаре голова плавилась, и я больше всего на свете хотел холодного вина и свежего воздуха.

Октавиан продолжал:

— Такие преданные сторонники Цезаря, как мы с тобой, должны держаться вместе, чтобы не допустить победы людей, которые уничтожат все достижения моего отца.

Ах да, подумал я, уже и отца. Когда он приехал ко мне попрошайничать, Цезарь еще был его дядей, хотя громкое имя Октавиан уже украл.

— Хорошо, — сказал я. — Мне вполне понятно, что Цезарь выбрал достойного человека, хоть и не по крови, но по духу близкого ему.

Укол удался. Я увидел как едва заметно уголок губ Октавиана дернулся. Впрочем, думаю, это заметил только я.

— Спасибо за понимание, Антоний, я рад, что теперь мы заодно.

Ветераны и собравшийся вокруг плебс принялись аплодировать.

Вечером Фульвия сказала:

— Прекрасно! Теперь у тебя будет время обдумать свое положение. Может быть, еще можно что-нибудь придумать, чтобы не допустить наебыша к власти.

Я ответил, что очень устал. Фульвия положила голову мне на грудь и принялась слушать сердце.

— Бьется так быстро, — сказала она. — Неудивительно, что ты устал.

Я и вправду чувствовал себя плохо.

— Только не заболей, пожалуйста, — сказала Фульвия. — Любимый, мне кажется, ты болеешь всегда от тоски.

Я сказал:

— А все-таки почему не я?

— А почему не Лепид? Не Долабелла?

— Я был ему ближе, чем Лепид, чем Долабелла!

Фульвия принялась гладить меня.

— Или ты так думал. Цезарь умел создать нужное впечатление, сам знаешь.

Я сказал:

— Он был искренним человеком. Если он говорил, что верит в меня, значит он верил.

— Ты мой обиженный мальчишка, — сказала Фульвия и поцеловала меня. — А Октавиан — скучный взрослый дядька.

Я ответил на поцелуй и усадил Фульвию на себя. Она склонилась надо мной, щекоча меня рыжими волосами. Ее зеленые кошачьи глаза блестели.

— Скоро мой консульский срок подойдет к концу, — сказал я. — Надо обезопасить себя. Взять какую-нибудь хорошую провинцию. Цизальпийскую Галлию, я думаю.

— О, — сказала Фульвия. — Стратегически выгодно, твоя армия всегда будет близка к столице. Да и Цезарю сопутствовала удача в Галлии, это хорошее место для тебя. А как она для того, чтобы растить детей?

— Приемлемо, — сказал я и, помолчав, добавил. — Если ты не в большом восторге от своих детей.

Фульвия потянулась, и я почувствовал, как стремительно растет мое возбуждение — прекрасная женщина, даже после стольких лет вместе и порознь, что прошли с нашей встречи, она единственным движением умела пробудить во мне огонь.

А ночью мне вдруг приснился кошмар. Я шел по какому-то бескрайнему странному полю, покрытому колосьями, похожими на пшеницу, но однозначно ею не являвшимися. Не знаю, откуда я это взял, просто знал и все — это не зерно и не жизнь, а нечто другое, противоположное ей. Нигде не было ни единого деревца, никакого даже самого захудалого кустика и, тем более, ни одного здания. Негде спрятаться, негде укрыться. Я был как на ладони, отовсюду меня можно было увидеть. Взглянув на небо, я понял, что звезды желтоватые, будто глаза каких-то зверей, и мне показалось, что они-то и смотрят на меня, и их было много-много-много.

Я не рассказывал тебе, Луций, этого сна, а он был очень важен. Он, может быть, определил мою судьбу и стал самоисполняющимся пророчеством.

Меня испугали эти взгляды из ниоткуда. Испугало странное поле, на котором росло нечто на самом деле лишь похожее на то, что мне знакомо. Испугало, что всему этому: небу, полю не было ни конца ни края. Я остался совсем один, никого рядом.

Мне не свойственны такие сны. Даже в моих кошмарах обычно всегда находятся люди или хотя бы стремление к ним. А здесь — здесь мне было холодно, и я ощущал приближение дождя. Но не мог представить себе, каким здесь будет дождь. Что польется с такого странного неба?

Вдруг все звезды одновременно моргнули. Я поежился, но продолжил идти, как ни в чем не бывало. Знаешь, что самое странное, Луций? Самое дикое и пугающее. Я, честно говоря, понимал, что я сплю. Понимал, что на самом деле Марк Антоний дрыхнет сейчас у себя дома, на своей широкой кровати, обнимая свою теплую беременную Фульвию, и в окно к ним заглядывает полная белая луна.

Но в то же время часть меня оказалась в столь странном месте, и я не мог проснуться, как ни старался, хотя сознание было ясным, оно не владело сном.

Вдруг я испугался, что останусь здесь навсегда. Может, подумал я, мне случилось умереть во сне, и в реальности мое тело холодеет, а это — царство Плутона, мой личный его уголок, столь бесконечный, что я никогда и никуда отсюда не выйду.

Сердце забилось сильно и яростно, но не пробудило меня. Я все шел и шел, не чувствуя усталости, и вдруг небо разразилось дождем, и дождь был кровью. Почему-то это напугало меня куда меньше всего другого и показалось ожидаемым, даже в чем-то реальным.

Вдруг небо просияло от молнии, и я увидел, что эти звезды — не единственные глаза, все было усеяно ими. И я, так мечтавший о том, чтобы на меня смотрели, оробел, как ребенок.

Небо пронзила еще одна молния, и вдруг, зародившись где-то далеко, она устремилась ко мне и пронзила мне правую руку. Я почувствовал острую боль, будто тысяча иголок одновременно не то вонзилась, не то наоборот вырвалась из моей ладони.

Тогда-то я и проснулся. Рука моя была повернута как-то неудобно, я, видимо, ее отлежал, но это теперь думать об этом легко, и вывод кажется логичным. А тогда я был полон мистического ужаса перед гневом богов.

Я крепче сжал Фульвию, и она промурлыкала что-то, не просыпаясь. За окном было еще темно. Мне стало душно, я прижался носом к сладко пахнущим волосам Фульвии и попытался отвлечься.

На смену страху перед гневом богов пришел другой страх, еще хуже первого.

Я подумал об Октавиане. Стоило мне примириться с ним, как боги послали мне этот сон. Может быть, он был не свидетельством гнева, а, напротив, предупреждением.

Октавиан, с этой его добродушной бородатой мордяйкой, вполне мог замышлять против меня что-нибудь недоброе. И, может быть, очень радикальное. Я попортил ему достаточно крови, не правда ли?

Не было бы так уж удивительно, если бы Октавиан желал мне гибели.

Я разбудил Фульвию.

— Ну что такое? — спросила она. — Ты опять хочешь? Так давай, я присоединюсь к тебе, когда вставишь.

— Фульвия, мне был ужасный сон.

— Да? — спросила она, прижавшись ко мне теснее, и снова засопела.

— Фульвия!

С трудом мне удалось ее разбудить. Рассказав ей свой сон, я понял, что не могу успокоиться. Легче, как это обычно бывало со мной после того, как страшный сон облекался в слова, не стало.

— Это просто сон, Антоний, — сказала Фульвия. — В нем нет ничего страшного, потому что он не настоящий.

— Разве не ты орала, что мы все умрем, когда в имплювий упала змея?