Дария Беляева – Марк Антоний (страница 117)

Ты цокнул языком и сказал.

— Но есть штука, которая мне помогает, когда я чувствую себя запутавшимся.

— Я ее знаю. Это бухло.

Ты засмеялся, как в детстве, и хлопнул меня по плечу.

— Это справедливость, Марк. Когда я не понимаю, что мне делать, я стараюсь поступать по справедливости. Быть человечным — вот что помогает.

— А что было бы человечным в этой ситуации? — спросил я. — Вот по-твоему?

Ты пожал плечами.

— Наверное, перестать охотиться за личной властью и стать тем, кто обеспечит мир.

— И как это по-твоему сделать?

— Уничтожь убийц Цезаря, ты же этого хочешь. Война будет справедливой. Те, кто не может жить в Риме Цезаря, уйдут.

— А как же те, кто не может жить в моем Риме? — спросил я.

— В твоем Риме действительно очень сложно жить, — осторожно сказал ты. — Но это не первый вопрос сейчас.

— Ты говоришь мне не допустить гражданской войны, и в то же время к ней призываешь, — сказал я.

Тогда ты развел руками и ответил мне совершенно пророческой фразой.

— А я о другой гражданской войне.

Камушки, лежавшие между нами на скамейке, закончились, и мне больше нечем было кинуть в небо.

Я сказал:

— Наверное, ты прав. Как думаешь, стоит отдавать Гаю Македонию?

— Если ты не хочешь, чтобы она существовала дальше, — засмеялся ты. — Тогда стоит, однозначно!

— Да ладно, Македония пережила одного Гая Антония, переживет и другого.

— Какая многострадальная страна.

Я сказал:

— Заговорщики все еще далеко от Рима. Если мы точечно прижмем их в их провинциях, все обернется хорошо. А я стану героем.

— Ты станешь героем. Снова.

— И люди будут меня любить.

— Они будут тебя обожать.

Мама позвала нас ужинать, и мы с тобой поспешили к ней с детской радостью, которая, как я думал, недавно оставила меня.

Ан нет! Чего из меня не изжить, так это любви к нашей сложной жизни.

Так вот, я собирался обсудить с сенатом будущее заговорщиков, до сей поры весьма неопределенное, а также назначить своих ставленников (их было меньше, чем я хотел, но достаточно, чтобы занять ими нужные провинции) наместниками разных стратегически важных точек.

В обмен на это, в общем-то, я был готов пойти на определенные уступки сенатской знати, почему нет?

В конце концов, мне нужна была война, с которой я вернусь героем, всенародно любимым и почитаемым снова.

Я волновался, как мальчишка. О, Луций, ты не представляешь себе, я был словно ребенок, враз растерял всю свою хваленую новоприобретенную взрослость и чувствовал себя так, словно мне предстояло сдать экзамен нелюбимому учителю.

Перед заседанием я даже нанес визит Цицерону. Он принял меня как полагается и, что удивительно, даже накормил. Когда трапеза дошла до своего финала, и подали яблоки, я сказал ему:

— Цицерон, мы с тобой никогда не смиримся с существованием друг друга, но ты любишь Рим так же, как люблю его я.

— Правда? — спросил Цицерон. — Мудрее было бы сказать, что я люблю Рим так же, как ты любишь римское вино и римских женщин.

— Я куда более космополитичен в выборе вина и женщин, — сказал я. — Но не суть.

Я отрезал от яблока кусок и долго разглядывал крепкую, белую, свежо пахнущую мякоть.

— Хорошие.

— Да, — сказал Цицерон. — Как раз поспели. Запах яблок напоминает мне о детстве.

Удивительно личное замечание, да? Не каждый скажет такое врагу. Но в тот день, мне кажется, Цицерон испытывал ко мне нечто вроде жалости.

И, конечно, из жалости решил мне поведать этот жутко интересный и захватывающий факт из своей жизни.

Я сказал:

— Так вот, ты любишь Рим. Республику, так? От диктатуры у тебя болят зубы.

— В этом есть доля правды, — сказал Цицерон. О этот нервный мелкий человечишка, только выступая, он обретал силу, а в остальное время — как жалок и слаб, и мелочен он был.

— Но ценишь ли ты римскую кровь? — спросил я. — Лучших людей твоей ненаглядной Республики. Лучших наших людей? Нравится ли тебе, когда римляне льют кровь римлян?

— Разве не свойственно людям бороться за то, во что они верят? — спросил Цицерон.

— Но не устали ли мы вцепляться друг в друга? Не мы с тобой, у нас-то хватит сил, я о людях в целом.

Цицерон взял еще одно яблоко, взвесил его в руке. Он сказал:

— Хочешь сказать ты пришел принести мир? — спросил меня Цицерон.

Я покачал головой.

— Нет. Но я предлагаю тебе войну далеко отсюда. Это много.

— Кровь при этом будет литься одинаковая. Тебе всегда сложно было строить длинные логические цепочки, Антоний.

И я согласился с ним.

Недавно прошел дождь, и в имплювий еще попадали редкие, стекавшие с крыши, капли.

— Тебе нечего мне предложить, — сказал Цицерон. — Потому что ты жесток и бесчестен. Я буду с тобой откровенен, вот и все. Ты не хочешь ничего хорошего.

Неправда, неправда, неправда. Я хочу, чтобы меня любили.

Но сказал я тогда вот что:

— Мы все равно покончим с заговорщиками, так или иначе.

— Ты отпустил их, и теперь ты же хочешь их убить. Ты непоследователен и редко думаешь хотя бы на шаг вперед.

— У меня были свои соображения на этот счет, — сказал я.

— Вероятно, они глупы.

— Вероятно.

Мы помолчали.

Я сказал:

— Ты убил моего отчима.