Дария Беляева – Марк Антоний (страница 111)

— Так, слушай, не угрожай мне, я…

Я приложил палец к губам.

— Ты тшшш. Послушай, я дам тебе возможность нажиться на богатой провинции в обмен только на одно. Ты отсюда сваливаешь. Пакуешь свои манатки и, не дожидаясь окончания своего консульства, становишься наместником Сирии. И тогда тебе будет хорошо. И мне будет хорошо. Нам обоим будет хорошо. Считай, я предлагаю тебе взятку. Вот сколько стоит для меня возможность не видеть твою мерзкую рожу.

Долабелла прищурился:

— Правда? В таком случае, неплохо быть мной. Хороший способ заработать.

— Да, — сказал я. — Просто исчез откуда-нибудь, и ты уже богат.

— Но как же тогда власть? — сказал он, снова раздвинув губы в очаровательной и мерзкой улыбке.

— Оппа! Вот мы и дошли до самого интересного. А власть это теперь я. У меня деньги, у меня армия, у меня плебс. Я как Красс, Помпей и Цезарь в одном флаконе.

— Ты перегибаешь палку, — сказал Долабелла. — Это-то тебя и погубит.

Я пожал плечами.

— Уверен, ты обрадуешься, когда это случится. Тем более, что ты будешь далеко, и весь замес не причинит тебе ни малейшего вреда. Для тебя все кончится приятно.

— А с чего тебе хотеть, чтобы для меня все кончилось приятно? — спросил Долабелла. Я швырнул тарелку в стену.

— С того, — сказал я. — Что я очень хочу быть хорошим. Можешь себе представить? Я любил Цезаря и хочу продолжить его дело. Ты мне не нужен. Ты — уезжай.

Долабелла сказал:

— Знаешь, почему я уеду?

— Потому что хочешь денег, — сказал я. — Уж я-то тебя знаю.

— Нет, дружок, — сказал Долабелла, старательно скопировав мою интонацию. — Я уеду, потому что в отсутствии врага ты сам себя дискредитируешь еще быстрее. Не окажу тебе милости и не буду держать тебя в тонусе, кроме того, на кого же ты скинешь печальные итоги твоего правления?

Но я видел: он боится меня. Долабелла хорошо держался, продолжая улыбаться, демонстрируя болтливость и энергичность, но все-таки боялся.

И в этот момент я ощутил свою силу сполна.

Так или иначе, Долабелла согласился отплыть в Сирию, и я избавился от со-консула.

Думаю, особенно на Долабеллу подействовал недавний разгон компашки Лже-Мария. Сам все прекрасно помнишь. То был один из немногих возмутителей черни, к которым ты не присоединился, уж не знаю, почему.

Он выдавал себя за внука Гая Мария и близкого родственника Цезаря и призывал чернь к бунту. Я, недолго думая, арестовал его и приказал удавить безо всякого суда, а сторонников этого молодца разогнал самыми жесткими методами, прекрасно знакомыми Долабелле.

Только тут вдруг мне за это ничего не было.

Почему я это сделал? Тем более, что Лже-Марий призывал отомстить за Цезаря, о чем я мечтал и сам. Потому что я пытался удержать страну от немедленного сползания в войну и смуту. Легко быть внизу, легко кричать о своей любви к Клодию или к Цезарю, или еще к кому-то, не думая о том, что готовит день завтрашний.

Оказавшись наверху, волей-неволей обозреваешь виды. И, уловив картину в целом, вдруг начинаешь видеть мало веселого в бунтах и революциях.

Во мне не было никакой ненависти к этому авантюристу, я его во многом даже понимал. Но мне необходимо было делать свое дело, а он стоял на пути моей колесницы.

Знаешь что, я даже поговорил с ним. Спустился к нему в темницу и спросил:

— Слушай, парень, зачем ты это все делал?

Он, действительно слегка похожий на Цезаря внешне, во всяком случае, с теми же его светлыми глазами, сказал:

— А ты зачем это все делаешь?

— Цезарь любил такого роду софистику, — сказал я. — Можно подумать, вы и впрямь родственники.

Лже-Марий засмеялся.

— Тогда я не зря старался.

— Ну, если ты так думаешь, — сказал я.

Я шел его пристыдить. Хотелось сказать, что бунт его не приведет ни к чему хорошему, что ресурсов для войны у него нет, умений тоже, что он не знает, что делать с властью, что благодаря его беспорядкам в городе хаос, что бунтарские настроения распространились на Остию, и это вызвало перебои с поставками зерна.

А потом я подумал: какого хрена? Я все равно собираюсь его убить.

И я сказал:

— Люди от тебя в восторге. Это очень-очень-очень хорошее представление. Тебе надо было стать актером.

— Спасибо, — сказал он. — Так когда суд?

Очень уверенный в себе человек.

Я сказал:

— Завтра. Приготовь речь в свою защиту, дружок.

Потом я вышел и велел удавить его на рассвете. Всегда хорошо, когда это происходит внезапно. Во всяком случае, я вспомнил Беренику, ее печали и вопросы. Лучше, когда этих вопросов нет.

Вот так вот. После этого я весьма усилил собственную охрану, опасаясь народного возмездия. Но его не последовало. Люди меня боялись. Я хотел стать Цезарем, а стал Суллой.

Но я не лгал Долабелле, я действительно желал быть хорошим. Просто оказалось, что это сложно.

Когда Долабелла уехал, я смог сосредоточиться на том, что хотел сделать. Ты еще при жизни Цезаря стал народным трибуном, о чем всегда мечтал, а Гая я сделал претором вместо сбежавшего Брута. Помнишь, как мы с ним об этом говорили. Я еще спросил, верен ли он Цезарю.

Гай сказал:

— Мне все равно, я воевал за него, потому что хотел воевать.

И я сказал:

— О боги, какое же ты говно, Гай, я не буду давать тебе должность.

Он сказал:

— А кому ты еще ее дашь?

О, этот мрачный, но крайне прозорливый парень. И вправду, кто, кроме родного брата, мог справиться с поддержкой великолепного Марка Антония, и с кем можно было говорить так откровенно?

Я сказал:

— Отлично, тощая мразь, ты принят.

Мы засмеялись, но, уже уходя домой, я сказал Гаю:

— Только попробуй облажаться, братишка.

Гай вдруг улыбнулся, совсем как в детстве, и ответил, что ничего не обещает, но все-таки постарается. И я ему поверил, поверил ему не зря. Был лишь один спорный случай, ты помнишь.

Что касается тебя, ты кроме своей аграрной реформы ничего вокруг не замечал. И она принесла спелые, сочные плоды. Люди любили тебя, приветствовали, тебе ставили памятники, как истинному защитнику народа. Скажу тебе честно, я бы без страха предоставил тебе заниматься твоим делом, если бы не боялся, что ты пойдешь по той же дорожке, что и Клодий.

Так что мне пришлось создать комиссию по распределению земель, куда входили и ты и я. Однако проблемы с твоим обостренным чувством справедливости пришли оттуда, откуда я их совершенно не ждал — именно ты разрешил Октавиану выступить перед народом официально, и тем самым доставил мне множество неудобств.

Но ты считал, что это справедливо. И я люблю тебя за такую твою справедливость, она куда правильнее, куда чище моей.

Цицерон, кстати говоря, орал, что ты угрожал мне, когда я искал примирения с сенатом, причем угрожал чуть ли не зарезать меня. Сущие глупости, мужик слышит звон, но не знает, где он, а то и совсем поехал на старости лет.

Однако мы, да, шумно ссорились, потому что ты по любому вопросу имел свое мнение и, конечно, считал, что никаких компромиссов с сенатом, трусливым сборищем богачей и эгоистов, быть не может. Ты стал куда более последовательным цезарианцем, чем я.

Гай в этом плане был мне гораздо удобнее, он на политику плевать хотел, его даже деньги не интересовали. А что его интересовало после убийства Квинтилии? Ты знаешь? Я — нет.

Ладно, пойми меня правильно, я радовался, когда ты радовался. И радовался тому, что эти общественные поля, как и хотел Цезарь, уйдут людям, которые действительно нуждаются в земле.