Дария Беляева – Марк Антоний (страница 108)

Крошка Лепид отсалютовал отцу, словно маленький солдатик.

Я поцеловал Антилла и прошептал ему на ухо:

— Папа знает, что делает, малыш.

— Папа, — повторил Антилл и притронулся маленькой ручкой к моему носу. Я поцеловал эту ручку и сказал:

— Ты отправишься в небольшое путешествие с Эротом. Эрот тебя любит и не даст в обиду, сам это знаешь.

Как больно мне было расставаться с сыном, милый друг, и сейчас хочется обнять его и просить прощения, хотя я знаю, что все закончилось хорошо.

Когда рабы увели наших детей вверх по дорожке к вершине Капитолия, мы с Лепидом переглянулись.

— Думаешь, мы поступили правильно? — спросил я.

Лепид сказал.

— Разумно. Не правильно. Но разумно.

И в этот момент он мне был ближе всех на свете. Как отцы и как политики мы понимали друг друга идеально.

Вместе с нашими заложниками Эрот передал письмо с краткими тезисами того, что я говорил в сенате и предложением переговоров. В знак нашей доброй воли мы передавали им в заложники наших детей, вместе с которыми они могли безопасно покинуть Капитолий и вернуться к себе домой.

Не знаю точно, сколько они там совещались, но мне показалось, что очень долго. Сердце мое болело, мне хотелось выть, потому что я, хоть и надеялся на их благоразумие, как политик, не мог быть уверен в нем, как отец.

Наконец, они спустились. Мы встретились где-то на середине дороги. Мой сын был на руках у Кассия, но за ним неотступно следовал Эрот.

Я прикрыл глаза.

Кассий, желтокожий, болезненный, тощий и злой, как бездомный пес, никогда мне не нравился. У него был резкий характер, и он казался мне куда более вероломным, чем Брут. Но крошка Лепид уверенно семенил рядом с Брутом, и все было решено.

Мы пожали друг другу руки. Я — Кассию, Брут — Лепиду.

Я украдкой взглянул на Антилла. Он выглядел удивленным и заинтересованным, но не испуганным. Мой бедный малыш, он ничего не понимал, и все ему было интересно. Крошечное доверчивое существо.

Кассий сказал мне:

— Если это правда, Антоний, ты проявил редкое для тебя благоразумие.

— Если бы это было неправдой, я бы не позволил тебе держать на руках моего сына, — ответил я. Кассий моим ответом был вполне удовлетворен.

В целом заговорщики выглядели плохо. Бледные, осунувшиеся, с руками в запекшейся крови (они омыли руки в крови Цезаря, стремясь подражать греческим тираноубийцам).

Этими кровавыми руками Кассий обнимал моего сынишку. Впрочем, мужчина должен привыкать к крови с детства.

Да и, чего уж там, я обрадовался, увидев кровь Цезаря — его частицу на этой земле. Мне почему-то казалось, что весь он исчез из мира. Кровь, кровь, кровь, сколько раз уже написал я это простое слово?

— Идите домой спокойно, — сказал я. — Умойтесь, отдохните и поешьте. Никто не тронет вас. Когда вы отдохнете, мы обсудим все дела лично.

В качестве жеста доброй воли я пригласил на ужин Кассия, а Лепид — Брута (повезло ему). Брут держался проще, не так настороженно. Когда заговорщики пошли вниз, прихватив с собой наших детей, я шепнул Лепиду:

— Брут слишком доверчив для предателя.

Лепид хмыкнул, и мы тоже пошли вниз.

К ужину Фульвия не вышла, и мы с Кассием поели в тесной компании. Кассий пришел с моим ребенком, как мы и договорились.

— Благодарю тебя, — сказал он. — Твой сын помог мне добраться до моего дома. Надеюсь, выйти из твоего дома я смогу в такой же безопасности.

— Не сомневайся, — ответил я. — Это уже решено.

Пока мы с ним возлежали за ужином, я неотрывно смотрел на руки Кассия. Теперь, когда эти руки не были покрыты запекшейся кровью, я хорошо различал длинные порезы на его ладонях. Какой же должен был быть хаос, что заговорщики резали друг друга, сталкивались кинжалами.

Я все хотел спросить Кассия, как это было, что он видел, когда убивал Цезаря, было это быстро или нет, кричал ли Цезарь. Как он там?

Но, конечно, мы разговаривали о делах. Я снова пообещал заговорщикам провинции и безопасность, снова заверил их в том, что не хочу войны.

Кассий показал частокол мелких острых зубов.

— Марк Антоний и не хочет войны?

— Марк Антоний тоже не любит войны, в которых может проиграть, — ответил я. Лесть приятна всем и действует как масло, которое поможет надеть самое тугое кольцо.

Странное чувство, ломать хлеб с человеком, который убил твоего друга. Пить с ним вино. Говорить с ним так, словно ничего не случилось.

Кассий охотно поддерживал эту игру.

— Прошлое, — повторял я. — Прошло. Теперь нам нужно учиться жить в мире без Цезаря. Я имею в виду, и вам, и нам. Вы ведь тоже несколько растеряны, правда?

Кассий хмыкнул.

— Отчасти, — сказал он. — Но у нас есть достойный образец будущего.

— Это образец прошлого, — сказал я, не удержавшись. — Но это ваше дело. Боритесь за него. Мой консулат подойдет к концу, и, если будет на то воля сената и народа, вы вернетесь и сделаете будущее прошлым.

— Ты сладко говоришь, — сказал Кассий, и по его взгляду я видел: он жалеет, что не убил меня.

Я пожал плечами:

— Кто я такой, чтобы спорить с судьбой? Мои стенания не вернут Цезаря, как и моя ярость.

Кассий склонил голову, рассматривая меня. Думаю, мне сыграл на руку образ, который создался вокруг меня, еще более гротескный, чем этот удивительный Марк Антоний во плоти. О моей несдержанности, открытости и глупости ходили легенды. Думаю, Кассий решил, что я не слишком скорблю о Цезаре, может быть, даже хотел его смерти.

Кассий полагал, что я опасен им как честолюбец, не как мститель.

Только перед его уходом меня одолело страшное желание ударить Кассия по голове тяжелым кубком и закончить весь этот фарс. Я представлял, с каким треском кубок пробьет ему череп.

Улыбнувшись, я сказал:

— Благодарю тебя за доверие, Кассий.

— А я тебя — за гостеприимство.

Ночью в постели моя Фульвия была непривычно тихой и пока я любил ее и после этого.

— Я так испугалась, — сказала Фульвия, когда мне показалось, что она уже уснула. — Но ты справился так прекрасно. Ты сохранил хрупкий баланс. И теперь власть — твоя, только возьми ее. А главное, ты избежал войны.

— Нет, — сказал я. — Я не собираюсь избегать войны. Я убью их самым жестоким образом.

Конечно, я уже знал, что я попытаюсь сделать вскоре.

— А потом начнется война. Просто она будет не здесь. И не сейчас. А там и тогда, где мне будет удобно.

Фульвия посмотрела на меня, как на сумасшедшего.

— Но ты же принес мир! В этом твоя заслуга.

Я сказал:

— Как сильно я люблю тебя, Фульвия. Ты и не представляешь, как сильно.

В ближайшие дни было обговорено все по поводу похорон и решена участь заговорщиков (некоторые из них, как я уже упоминал, получили целые провинции в награду за свое злодеяние). Ты помнишь, я приходил к тебе и жаловался на все эти хлопоты. Разумеется, честь держать слово над мертвым принадлежала мне.

Я пришел к Кальпурнии, жене Цезаре, которая всегда относилась ко мне по-доброму и попросил ее об одном маленьком одолжении. Только об одном.

Она, не вполне понимая, зачем мне это нужно, отдала мне окровавленную тогу Цезаря.

В ночь перед похоронами я сидел и считал дыры в ткани. Их было двадцать три. Я, не такой уж и дурак, справился с первого раза, но повторял счет снова и снова.