Дария Беляева – Марк Антоний (страница 107)

— О, я тебя уверяю, ребята уже пустили там корни, — сказал я задумчиво.

Фульвия велела принести нам вина, но Лепид отказался, а я, что неудивительно, выпил. Я был в растерянности, не знал, что делать. А потом вдруг случилось то же самое, что когда-то помогло мне сохранить спокойствие после гибели Публия. Помнишь?

Мне показалось, что я способен думать, как Цезарь. Конечно, это было пустой игрой мозга, забавным чувством, не более. Я по природе своей не способен был думать, как Цезарь.

Но все же я почувствовал в себе силы поразмыслить над ситуацией с такой позиции: а чего хотел бы он?

Как бы Цезарь действовал в случае собственного убийства? Абсурд? Абсурд, еще какой.

Я выпил еще и сказал Лепиду то, чего сам от себя никак не ожидал. Это было решение Цезаря, вернее, решение моего внутреннего представления о нем.

— Не стоит превращать Рим в поле боя, — сказал я. — Это затянется, и мы окончательно уничтожим все, что Цезарь сумел построить. И сотворим мучеников. Мученик у нас один. Это Цезарь.

Лепид нахмурился. Я постучал себя кулаком по лбу.

— Будем думать головой. Насколько возможно.

В тот момент я еще не размышлял о собственных выгодах. Чуть позже, да — уже прикинул. Но в тот момент я был одержим лишь одним. Действовать так, чтобы Цезарь гордился мною. Я был консулом чисто номинально, для проформы, все решал Цезарь.

Но вот пришел момент действовать по-взрослому.

Мы с Лепидом обмозговали ситуацию, и я созвал экстренное заседание сената в Храме Земли. Там не было Цезаря, никогда не лежало его тело, он был убит в курии Театра Помпея. Но нашел я на полу красное пятнышко, похожее на кровь. Одно единственное пятнышко, на которое я и смотрел не отрываясь все заседание. Словно в нем и сосредоточился весь Цезарь, добрый друг, поддержавший однажды еще очень маленького Марка Антония, так страдавшего от смерти своего отчима.

Это, по прошествии времени, кажется мне самым главным.

Так вот, я неотрывно смотрел на это пятно и говорил:

— Чего ждут эти люди? Они ждут нашего решения, гадают, как мы отнесемся к ним. Я знаю о том, что многие из вас втайне поддерживают их.

По залу пронесся шепоток, я поднял руку и все стихло.

— И знаю, что многие из вас хранят верность Цезарю и скорбят сейчас так же, как я. Цезарь хотел процветания Рима, но его убийство может уничтожить все, что было создано еще Ромулом, и каждый из здесь сидящих понимает это. Каждый из вас испытывает разные чувства: боль, радость, облегчение, страх. Но мы должны отрешиться от этих чувств, ото всех от них. Я желаю найти компромисс, потому что я не хочу бойни. Я не хочу бойни, потому что Цезарь не хотел бы ее. Предположим, он был тираном. И что нам сделать? Объявить Брута и его сообщников тираноубийцами? Брута, наследника того самого Брута, что избавил нас от первого тирана много лет назад? Справедливо, скажете вы. Но в таком случае должны быть отменены все законы и назначения Цезаря. Все его полезные реформы, все, что он сделал, все пропадет бесследно, словно и не было никакого Цезаря. Задайте себе вопрос: со всем ли вы не согласны, что делал Цезарь?

Конечно, речь шла не о реформах, сколь бы полезными они ни были. Говоря о реформах, я говорил на самом деле о назначениях. О том, что многие люди, сидевшие там, в Храме Земли, как бы они ни относились к Цезарю, получили от него свои должности и не хотели их терять.

— Но как же обойтись с тираноубийцами? Справедливо, скажете вы. Но разве одобрю это я, и другие друзья Цезаря, разве смогут смотреть они, как чествуют его убийц? Разве одобрит это народ, любивший Цезаря? Начнется резня, которую сложно будет остановить. Что мы можем сделать в сложившейся ситуации? Всякий ход кажется неправильным. Я знаю лишь одного человека, умевшего мастерски выходить из подобных ситуаций. К сожалению, он не может присутствовать сейчас здесь по причине внезапной смерти. Но, сдается мне, он предложил бы компромисс. Цезарь не любил прошлое и видел в нем источник конфликтов. Он желал начать историю с чистого листа. И, я полагаю, именно это и будет правильнее всего. Мы не осудим и не одобрим, мы не казним и не помилуем. Мы продолжим политику Цезаря, без сомнения, в тех аспектах, которые кажутся нам здравыми, но вернемся к основам Республики. Убийц мы удалим из Рима для их же блага, однако обеспечим им высокие должности, соответствующие статусу, который, напомню еще раз, обеспечил им именно Цезарь.

Я замолчал. Сенаторы смотрели на меня, словно глупые животные, затем разнесся шепоток, думаю, от меня не ожидали столь взвешенного и мудрого подхода. Я улыбнулся, и зал разразился аплодисментами.

— Слава Антонию, спасителю отечества! — кричали они. — Да будет так!

Меня снова любили. Я принес мир.

Ты же понимаешь, милый друг, я вовсе не имел в виду мира с убийцами нашего славного Цезаря. Никогда. Душа моя горела, и я клялся отомстить, каждую секунду клялся, и шептал про себя, что от всякого, кто забаррикадировался сейчас на Капитолии, я не оставлю мокрого места.

Успокаивали меня лишь слова Цезаря, которыми он наградил меня в последний наш разговор:

— Антоний, мы не будем спешить. Станем действовать осторожно, будто у нас есть все время мира.

И хотя жизнь показала, что Цезарь не прав, эта мысль, эта реплика все равно успокаивала меня как ничто другое.

Пятно на полу, не кровь, просто краска, да. Какая боль, должно быть, пришлась на его долю, а меня не было рядом, и последнее, что он увидел — это не верный друг, сражающийся за него, а глупые, трусливые сенаторы, бегущие из курии вон. Но я заставлю их туда вернуться, да, еще как.

Я сказал:

— Я в первую очередь — воин, и признаю, что моя политика была ошибочной и дилетантской долгое время. Однако теперь я одержим лишь одной мыслью: я должен принести нам мир. Это входит в противоречие со всем, во что я верю, но душа моя жаждет процветания Рима более, чем крови врагов.

И снова крики радости, аплодисменты, славословия. В этот момент я почувствовал себя не мальчиком, играющим в скучноватую игру под названием политика, но действительным консулом, который сейчас должен решить один из страшнейших и острейших вопросов в истории.

Вернувшись домой, я крикнул Фульвии:

— Спускайся, милая!

Когда я рассказал ей, что произошло, она поцеловала меня и обняла.

— Я знала, что снова вышла замуж за перспективного политика, — сказала она. — Просто не могло быть по-другому.

А я смотрел на нее и думал, как люблю ее, и как счастлив с ней, и как дорого мне все, что с Фульвией связано, и о нашем двухлетнем сынишке.

Потом я сказал:

— Мне нужен Антилл.

Фульвия отстранилась от меня.

— Что?

Я повторил:

— Мне нужен Антилл.

Выступление в сенате забрало все мое красноречие, и я не понимал, как объяснить ей.

— Он станет заложником, — сказал я. — Для переговоров.

Вполне распространенная практика, и приемлемая для любой матери, когда дело касается не ее ребенка. Фульвия, вдруг потерявшая всю резкость и злость, упала мне в ноги, принялась целовать колени.

— Нет, не Антилл, мой повелитель, я умоляю тебя, не Антилл! Возьми меня вместо него! Умоляю!

— Фульвия, я должен дать им гарантии, — сказал я. — Это ненадолго. Я знаю Брута, как достойного человека.

Я так устал. Голос мой был совершенно лишен интонаций, и я его не узнавал. Я так устал, а работы было еще много. Луций, брат мой, я повзрослел в тот день окончательно, а ведь мне было уже тридцать девять лет.

Я сказал:

— Фульвия, я не могу с тобой спорить.

— Отправь меня с ним! — закричала она. — Прошу тебя, отправь меня вместе с ним. Если мы умрем, то вместе!

— Никто не умрет, Фульвия, — сказал я. — И с ним отправится Эрот. Им нужны гарантии. Что гарантирует им безопасность лучше, чем мой единственный сын? Никто не умрет.

Фульвия тогда уже носила под сердцем моего второго сына, Юла, но мы еще не знали об этом. Думаю, беспокойное сердце Юла берет свое начало из того страшного дня. Он всегда был очень нервным ребенком.

Фульвия обнимала мои колени и плакала, а я стоял и ждал. Потом я резко поднял ее на ноги и отряхнул.

— Ты хотела, чтобы я был политиком? Теперь я политик.

Фульвия вроде бы покорилась, но как только рабыня вывела Антилла, кинулась к нему и, когда я оттащил ее, лишилась чувств у меня на руках.

Я сказал Эроту:

— Защищай его до последней капли крови, если что-то пойдет не так.

Эрот сказал:

— Буду, господин.

Я уложил Фульвию на кушетку, принял из рук рабыни Антилла и поцеловал его.

Как разрывалось мое сердце, Луций! Меня всего трясло, но я должен был унять эту дрожь. Для этого я, разумеется, выпил.

Мы с Лепидом встретились у подножья Капитолия. Он вел за руку своего восьмилетнего сына. Они смотрелись очень комично: Лепид и крошка Лепид, совершенно одинаковые. У маленького Лепида даже морщинка между бровей, хмурая и серьезная, была точно такая же, и говорили они совершенно одинаково.

Лепид сказал:

— Ты знаешь, что делать, сынок.

— Безусловно, я знаю, отец. Я тебя не подведу.