Дария Беляева – Марк Антоний (страница 106)

И в этот день он должен был умереть. Я бежал, и вся эта красота как-то пропитывала меня, проникала в меня вместе с ужасом.

Все изменилось. Насколько моя жизнь и само государство оказались завязаны на одного человека. Я совершенно не понимал, что теперь будет, без Цезаря все потеряло смысл, жизнь лежала в руинах.

Ворвавшись в свой собственный дом, я задвинул засов, развернулся и прижался спиной к двери. Собрались рабы, выбежали дети, наконец, спустилась Фульвия.

— Антоний, что…

— Цезарь! Его убили! — крикнул я.

Фульвия прижала руку к сердцу.

— О, Юнона Заступница, началось! Антоний, возьми свой меч и перережь мне горло!

Все было таким ярким, словно в глаза мне выплеснули краски. Я стоял у двери и кусал губы.

Фульвия принесла мне меч, я взял его, вытащил из ножен и взглянул на свое отражение. И вправду, это выход. Раз все, что я делал в последние годы, было так связано с Цезарем, и раз с политической точки зрения я все равно не жилец, к чему откладывать неизбежное?

Фульвия сказала рабам увести детей.

— Малыши будут жить с твоей матерью, — сказала она. — Они справятся. Жаль только Антилла. Он почти не будет помнить родителей.

Я проверил пальцами остроту меча. На подушечках выступила кровь, но боли я не почувствовал.

— Сперва убей меня. Ты клялся, Антоний! Ты мне клялся!

Вдруг я почувствовал удар воздуха в груди. То был холодный, чистый и отрезвляющий воздух.

— Тихо, — сказал я. — Тихо, женщина, дай мне подумать.

Фульвия крепко сжала мою руку. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Ей было страшно, губы у нее дрожали. Вдруг вся спесь, которую она приобрела, будучи консульской женой, с нее сошла. Это была маленькая девочка, и она была в ужасе от идеи отправиться в темную комнату.

Я сказал:

— Дело нехитрое. Это-то мы с тобой успеем, не вопрос.

— Не вопрос, — повторила она эхом. В соседней комнате хором рыдали дети, которых увели рабыни.

— Тихо вы там! — крикнула Фульвия. — Клодий, успокой сестру и братьев, если бездарные няньки не в состоянии это сделать!

Я рявкнул на Фульвию:

— Тихо, женщина, говорю же! Нам нужно подумать!

Я отбросил меч.

— Посмотрим, как будет развиваться ситуация.

— Нас убьют!

— Народ любит Цезаря.

— Любовь народа непостоянна! Страх побудит их любить убийц Цезаря!

Убийц Цезаря. А я даже и не знал, кто они такие, эти убийцы Цезаря. Ну, кроме Требония, разумеется. Хотя Требоний как раз-таки не участвовал в самом убийстве, так что его нельзя было назвать и убийцей. Вот такое смятение царило у меня в голове.

Я сказал:

— Нет, подожди. Им самим страшно. Они это сделали, и теперь дрожат от страха. Как и все люди, предпринявшие нечто столь решительное.

И ужасное.

Я говорил о смерти Цезаря, но смерти Цезаря самой по себе еще не существовало. Я не видел тела.

О боги, неужто он так и лежит там, думал я, неужто он там совсем один, покрытый кровью. Сколько их было? Сколько ран на его теле? Как он умер, быстро или мучительно, или неистово, словно разрываемый вакханками бык?

Я ударил себя по лицу.

— Тихо, Антоний, — сказал я. — Пойди сходи к невнятному пацанчику.

— А невнятный пацанчик у нас кто? — спросила Фульвия, неожиданно засмеявшись.

— А невнятный пацанчик у нас все, — сказал я. — Теперь-то.

Я отодвинул засов, Фульвия, успокоившаяся на секунду, вцепилась в меня.

— Нет, куда ты, Антоний, куда ты?!

— К Лепиду, — сказал я. — Он командует войсками в городе. Значит, мне нужен он.

— Нет! — сказала Фульвия. — Не выходи, не надо! Они убьют тебя! А если Лепид — один из них?!

— Если я не выйду, все решится без меня!

— Подожди хоть немного!

Мы с Фульвией кричали друг на друга, ругались, я все время порывался идти, а Фульвия вцеплялась мне в руки, царапалась и верещала. Так что, когда вошел Эрот, я даже не заметил.

— В городе тихо, господин, — сказал он.

О, умница Эрот. Узнав о беде, он тут же пошел разведать обстановку.

— Что народ? Лепид с заговорщиками?

— В страхе, господин. Лепида среди заговорщиков нет. Заговорщики собрались на Капитолийском холме. Они ждут чествований, но тщетно.

О да, подумал я, ждут не дождутся. Я устрою им чествования. Незабвенные, потрясающие, невероятные.

— Подготовь защиту дома, — сказал я. — Собери людей.

— Антоний, не уходи!

— Да успокойся ты, Фульвия! Все тихо!

— Пока что! Сейчас начнется!

О, как в нашу кровь, в нашу плоть въелось представление о терроре.

Мы с Фульвией так и ругались, когда меня известили о том, что пришел Лепид. Невнятный пацанчик был как нельзя кстати. Никогда я не любил его больше, чем в тот час. Я сжал его в объятиях, и мы с ним коротко, но горько расплакались.

— Значит, это правда? — спросил я в отчаянии.

— Правда, — ответил Лепид. — Каска, Кассий, Брут…

— Брут?!

Лепид кивнул. Его степенное, всегда спокойное лицо искажала болезненная гримаса, словно у него болел зуб.

— Где они?! — выкрикнул я, хоть и знал ответ.

— Укрепились на Капитолийском холме.

— Бляди.

Этот холм можно было держать много дней, даже месяцы. Мне вспомнилась старая история о том, как во времена нашествия галлов, горстка римлян полгода сидела в осаде на Капитолии.

Лепид сказал:

— Предлагаю начинать штурм. Чем раньше, тем меньше будет у них возможностей укрепиться там окончательно.