Дария Беляева – Марк Антоний (страница 105)

И в этом смысле я невинен, как дитя. Требоний с тем же успехом мог поведать свою тайну сосуду с вином или яблоку, и получил бы тот же самый отклик.

Однако, когда я думаю о том, что мог устранить хотя бы одного из будущих заговорщиков заранее, мне делается тоскливо.

Люди говорят, что я плох и омерзителен. Во многом это правда. Но я никогда бы не предал Цезаря, я всегда ценил его, и был благодарен ему за предоставленный мне в жизни шанс. Я какой угодно, во мне достаточно поводов для насмешек и злословия, но только я не предавал Цезаря.

Да и вообще, так ли я жесток? Когда мудачок Долабелла сложился о меч собственного телохранителя, я не очень обрадовался. Может, не такой уж я и конченный человек? С чего я вспомнил об этой карликовой хуйне? Да с того, что он и замочил Требония в Смирне. Как мы друг друга грызли! Никто не жрал себе подобных с таким упоением, как мы, правда?

Но говорю тебе честно, да, я повинен во многом, в том числе и в предательствах, однако никогда я не предавал Цезаря, и не думал о том, чтобы предать его, и совесть моя чиста, может, перед этим единственным человеком и только перед ним.

Помню наш последний разговор с Цезарем.

Он сказал мне:

— Антоний, мы не будем спешить. Станем действовать осторожно, будто у нас есть все время мира.

Даже не помню, о чем он тогда говорил. Не о царской власти точно. Что-то о реформах, у него было море планов на этот счет — он хотел построить совершенно новое государство.

Так вот, я сказал:

— Ладно, не спешить, так не спешить. Хотя я плохо тебя понимаю. Я всегда стараюсь сделать и получить все как можно быстрее.

— А почему? — спросил Цезарь. — Даже если подождав, ты бы получил в два раза больше?

— Да, — сказал я. — Даже если бы и так. В детстве у меня был страх, что все исчезнет. Если я не съем пирог, он исчезнет, если я не получу игрушку, она исчезнет. Вот такой страх пустоты. Ненавижу все пустое.

Цезарь улыбнулся и кивнул.

— Я тебя понимаю. Это очень глубинный страх.

Я смутился. Мне всегда было приятно рассказывать Цезарю о моей душе. Никто больше слушать об этом не хотел, а Цезарю было интересно, или он хорошо делал вид. Я люблю поговорить о себе, ты знаешь.

Но стоило, пожалуй, тогда поговорить о нем. Спросить, почему он полагает, что у него есть все время мира? Что заставило его так думать?

Может, его бы это отрезвило, хотя и вряд ли. При всех своих достоинствах, Цезарь на самом деле не умел следовать советам. Он раздавал их направо и налево, но никогда не следовал им сам.

Да и последовал бы он моему совету? Я, как ты понимаешь, далеко не гений.

Мартовские иды. Символично, что раньше, давным-давно, именно в этот день вступали в должность консулы. Меня смешит, что заговорщики, случайно или намеренно, выбрали такую дату. Думаю, что намеренно. Это были очень претенциозные ребята.

Никто никогда не приставал к нему с пожеланием уберечься от мартовских ид, правда. Во всяком случае, я такого не слышал, и Цезарь не говорил мне об этом ничего.

Так что день был приятный и вполне обычный. Я, почти что не похмельный, следовал за Цезарем в курию и зевал, Цезарь, как всегда, читал на ходу какие-то письма. Я, будучи в то время консулом, старался включать голову чаще и совсем уж плохим на заседания сената не ходить. Правда, от меня требовалось очень немногое, учитывая, что все дела в Риме решал Цезарь. Так вот, письма. Только одно он отдал рабу нераспечатанным, сказав, что прочтет его завтра.

Есть байка, что в этом письме было предупреждение о заговоре. Я вполне в нее верю — судьба играет такие шутки.

Так вот, тот же самый Требоний задержал меня перед входом в курию.

— Антоний! — окликнул он меня. Я закатил глаза. О нет, подумал я, скучный мужик пришел. Еще на твое лицо унылое мне посмотреть на хватало. Я зевнул и сказал:

— Слушай, а после заседания не поговорим?

— Прошу тебя, Антоний, ты мне нужен. Ты мне нужен, как консул!

Вот это что-то новое. Я мало кому был нужен, как консул.

— Ну выкладывай, — ответил я, остановившись. Цезарь двинулся дальше в окружении своей свиты: похожих на кучку жирных гусей сенаторов и статных ликторов, которых он, увы, оставил при входе. Не полагается, понимаешь ли, бояться чего-либо на собрании свободных и уважаемых людей.

Не полагалось.

Ох уж эти свободные и уважаемые люди, правда?

Так вот, Требоний сказал:

— Не здесь. Давай отойдем.

— Ну, давай отойдем.

Словом, я всем своим видом выражал недовольство сложившейся ситуацией. Гай Требоний вздохнул. У него были тяжелые веки и очень тонкие губы. Он напоминал мне грустную лягушку.

— Так что у тебя за проблема?

Мы отошли чуть в сторону, и я сел на капот чьей-то желтой машины. Хороший цвет, подумал я, просто отличный, хочу такую же.

Я смотрел на носки своих кроссовок, а Требоний вся мялся. Наконец, я почувствовал раздражение:

— Выкладывай уже.

Ручеек сенаторов в белых с красной каймой тогах, тянувшийся к курии, почти иссяк, и я с тоской думал, что опоздаю. Требоний стоял передо мной и кусал свои тонкие губы. Обескровленные и тонкие, они казались почти несуществующими, рот Требония выглядел просто уродливо.

Этим ртом он сказал мне:

— Если говорить начистоту, Цезарь должен быть устранен. Это просто неизбежно, Антоний. Я предлагаю тебе принять участие в этом. В ближайшее время.

Ах Требоний, ах зараза, вот это ход. С одной стороны Требоний встревожил меня, а с другой — успокоил. Я думал, что заговор находится в процессе подготовки, и мне не терпелось рассказать все Цезарю. Я засмеялся:

— Ты ебанутый? — спросил я.

Требония бросило в краску. Он не любил, когда при нем выражались, и частенько наказывал солдат за брань.

Я сказал:

— А что? Не так, что ли?

Я возил ногами по земле, поднимая пыль, и смотрел в сторону курии Театра Помпея. Все было пусто и спокойно. Я подумал: как Цезарь будет ценить меня впредь, когда я расскажу ему обо всем.

Требоний взял меня за плечи.

— Антоний, ты должен действовать в интересах своего времени. Другого шанса не будет. Соглашайся, потому что это случится так или иначе, рано или поздно.

— Рано или поздно, — сказал я, крайне довольный собой. — Так или иначе, умрут все. С гарантией. Но ты правда думаешь, что я могу вот так вот предать Цезаря? Я идиот? Или я конченная мразь?

Я видел, что Требоний хочет ответить что-то вроде:

— И то и другое.

Но он сказал:

— Однако ты не выдал меня Цезарю. После нашего разговора на пути к нему.

— Чего? — спросил я. — Какого разговора?

Требоний, судя по всему, растерялся. Он не ожидал, что я этого разговора не помню. Он метнул быстрый взгляд в сторону курии, я его заметил, и оценил неправильно. Я подумал, что Требоний боится меня отпускать. Думает, я немедленно расскажу Цезарю. И он был прав.

Я встал.

— Ладно, дружок, вот ты и допрыгался. Пойду просвещу всех причастных.

Тут я услышал шум, будто бы внезапно взволновалось море, а следом за этим шумом из курии повалил народ, люди бежали, кто-то кричал:

— Цезарь убит!

Я не поверил ни глазам, ни ушам, однако смятение и ужас, творившиеся вокруг, подхватили и меня.

Я повернулся к Требонию и увидел, как его тонкие губы разошлись в ухмылке. Я схватил его за волосы и хорошенько приложил о желтый, блестящий капот машины. Требоний заверещал, а на капоте осталось пятно крови.

Что касается меня, я побежал, потому что я не понимал, что делать, потому что я хотел жить, и потому что на мне были очень удобные кроссовки.

Денек был такой погожий, солнечный, на деревьях набухли почки, пели птички, маленькие лужицы блестели от света.