Дарина Грот – Ангелы (страница 21)

– Я всё время влюбляюсь в девушек… – протянул Люцифер, лениво окинув взглядом курилку.

– На одну ночь? – внезапно спросила Роза. Я перевёл на неё удивлённый взгляд и снова улыбнулся.

– А что, надо обязательно на всю жизнь? – искренне удивился он, будто у него денег в долг попросили.

– А как можно любить одну ночь? – не унималась она. Я молча наблюдал за разгорающимся спором между двумя чудовищами из разных миров.

– Как? Роза, прекрати задавать глупые вопросы! – он гнусно улыбнулся, облизнув губы. – Я по ночам из вашей комнаты слышу «звуки любви», когда мой брат тебя любит. И, судя по этим звукам, ты совсем не против «ночной любви», а? – Люцифер впился взглядом в её голубые глаза, в которых рядом с удивлением я увидел то, что доставило мне извращённое удовольствие, – вспышку чистой агрессии.

– Конечно, не против! – огрызнулась Роза, и в её голосе зазвенела сталь. – Хотя тебя это вообще не должно касаться. Вот только дело в том, что меня любят не только ночью, но ещё и днём, и утром, и вечером. На что ты, как я погляжу, категорически не способен!

– Видишь ли, дорогуша, – протянул Люцифер, наслаждаясь её гневом, – у нас с тобой просто разные понятия о любви. А на самом деле она одна! Это ты хочешь быть любимой каждую секунду, а в реальности мы любим вас по ночам. И только мне хватает смелости признаться, что у меня этой «любви» столько, что я готов делиться ею со всеми женщинами!

– Люцифер, какая связь между сексом и любовью? – спросил я, всё так же улыбаясь. Спор казался мне абсурдным, и я не понимал, чего они пытаются доказать друг другу.

– Ох, братец! – Люц бросил на меня раздражённый взгляд. – С тобой у нас вообще нет ничего общего. Кроме рож!

– Видимо, как и со всеми! – Роза гордо вскинула подбородок. – Люди живут вместе всю жизнь, а не только «по ночам»! У них есть дети, работа, всё такое. Неужели ты думаешь, что всё это – «писькина любовь»?

– Лапушка, я не говорил, что люблю. Я сказал, что влюбился. С чего вы вообще навешали на меня ярлык конченого скота? – Люцифер начинал выходить из себя. – Девушки сами ложатся ко мне в постель, я их не насилую! Какое вообще ваше дело? Хочу – влюбляюсь, хочу – трахаюсь! Сидите и любите друг друга днями и ночами, мне-то что?

Он явно не любил спорить с девушками. Его «любовь» просто не была рассчитана на ссоры. Она исчезала с рассветом, как летучая мышь.

– Знаешь, это звучит как зависть! – Роза подалась вперёд, гневно сузив глаза. – Ты просто неудачник. Тебе не везёт с девушками, но ты боишься в этом признаться даже самому себе! И ты завидуешь нашей любви!

– Вашей любви? – Люцифер расхохотался, но смех получился злым и надтреснутым. – Не смеши меня! Где была ваша хвалёная любовь, когда мой брат валялся пьяный в соплях на кухонном полу, а ты в это время нежилась в его постели?..

– Люцифер! – мой голос прозвучал так резко и холодно, что они оба замолчали. Вот этого я не хотел. Мне было плевать, как Роза его называет, но я не мог позволить ему говорить о ней гадости. Не в моём присутствии.

– Что? – возмутился он, переводя на меня взгляд. Я, нахмурившись, молча смотрел ему в глаза, давая понять, что он перешёл черту. И Люцифер это прекрасно понял. Ему не нужно было ничего объяснять – он отчётливо считал всё в тишине, повисшей между нами. Возможно, Роза ошиблась в своей оценке. Он не завидовал. Он ревновал.

– Нам пора на пару… – тихо сказала Роза, делая шаг назад, словно отступая с поля боя.

Я не понимал, как они вообще умудрялись до этого мирно болтать о погоде, если настолько терпеть друг друга не могут. По крайней мере, после этого представления я немного успокоился насчёт их двоих.

По дороге в аудиторию я заставил себя сосредоточиться на том идиотизме, который меня ждал. На своём докладе.

Лафортаньяна была ещё той гадиной. Ей могло не понравиться моё выступление из-за чего угодно: из-за внешнего вида, из-за интонации, с которой я произнесу какое-нибудь дурацкое слово, из-за одного торчащего волоска. Да что там говорить! Она могла выгнать меня и не поставить зачёт из-за любой шизоидной чуши, что придёт ей в голову. А мне вовсе не хотелось страдать из-за её нездоровой мозговой деятельности.

– Здравствуйте! – Лафортаньяна вползла в аудиторию со своим вечным пучком на голове и высокомерным выражением лица.

Я горько усмехнулся. Какой выродок позволил этой выдре работать с детьми? У них же моральная травма на всю жизнь останется и кошмары будут сниться до конца дней.

Профессор заняла своё привычное место за огромным столом у доски и молча уставилась на нас. На её парах всегда стояла такая тишина, словно все студенты, включая эту кикимору, разом умерли. Почему-то она всегда, перед тем как начать вещать, внимательно разглядывала наши потухшие рожи. Может, запоминала. Или вспоминала. Но это было точно не просто так.

– У нас осталось четыре семинара до конца семестра, – наконец соизволила она начать говорить. Её голос был сухим и безжизненным. – Два из них я отвожу на должников, то есть на сегодня и следующий. Оставшиеся два мы занимаемся в обычном ключе. Ясно? – надменно спросила она, приподняв одну бровь.

Чёрт возьми! Откуда в ней столько пафоса? Что нужно сделать с жизнью, чтобы так нездорово собой гордиться? Я ни хера не понимал, но всем сердцем ненавидел эту мразь. Она смотрела то на меня, то на брата, сидящего в соседнем ряду. Пафосная выдра не могла определить, кто из нас облажался в течение семестра. Я решил не дразнить змею в климаксе и сам сознаться, что я и есть тот несчастный гондон, который посмел схватить долг у такой «звезды».

– Э-э… профессор? – начал я, приподнимаясь из-за парты. – Я бы хотел…

– ЧТО?! – взвизгнула она так, что её очки съехали на кончик носа. Она строго впилась в меня взглядом, оценивая и лицо, и одежду. Тут я всё понял. – Я вас о чём-то спрашивала?! Кто вам разрешил вставать и разговаривать со мной?!

– Я думал, вы договорили…

– Неужели?! Вы ещё и пререкаться со мной вздумали? Что за распущенность? Что за хамство? Никакого уважения к людям, от которых зависит ваша сессия, мистер Гавриил!

Картинка в моей голове была предельно ясной. Я достаю пулемёт. Короткая очередь прошивает её стол, потом – её саму. Бросаю «коктейль Молотова». Ткань её уродливой блузки мгновенно вспыхивает. Она орёт, корчится в пламени, истекая кровью, и не может умереть.

А в реальности Лафортаньяна с пеной у рта визжала, какой я невоспитанный и дерзкий мудак. Вот сука. Узнав, кто из нас должник, она тут же решила показать своё превосходство. На колени, щенок! Она хотела услышать от меня извинения, мольбы о пощаде, но я настолько осатанел, что не мог выговорить ни слова. Я просто молчал, глядя на эту сварливую бабу. Она орала и орала, и мой мозг, спасаясь от этого идиотизма, просто выключился. И включил другую картинку.

Похороны матери.

Я стоял у гроба в чёрном костюме – чуть ли не единственный раз в жизни, когда я его носил. Крышка была наглухо закрыта. Смотреть на то месиво, что от неё осталось, никому не хотелось. Я не плакал. Честно, хотелось, но я не мог. Рядом стоял Люцифер. Он тоже не плакал.

Тишина.

Лишь какая-то мерзкая птица на дереве кудахтала, словно курица, нарушая тишину. Когда гроб начали засыпать землёй, я смотрел то вдаль, то на очередную горсть, рассыпающуюся по крышке. Боль? Отчаяние? Нет. Просто… Обычно. Мне даже показалось, что стало как-то легко. Когда от сердца отрывается уже мёртвая половинка, заполненная мёртвой любовью, и закапывается в землю, становится легче. Не так тяжело тащить её в себе.

Люцифер пустыми глазами смотрел куда-то вперёд. Я понятия не имел, что он чувствовал. Чувствовал ли вообще. Оторвалась ли у него та же часть сердца, что принадлежала матери? Была ли у него та же тошнотворная лёгкость, от которой было ещё противнее, чем от тяжести? Обидно. Самый дорогой и жизненно важный орган крошится, как сухая известь, и закапывается по кускам вместе с кем-то в землю…

– …Вам понятно?! – донёсся до меня резкий голос Лафортаньяны.

– Да, мэм! – ответил я незамедлительно, захлопывая воспоминания вместе с крышкой гроба.

– Садитесь! – она окинула меня гневным взглядом. – Я вас вызову, когда посчитаю нужным.

Я сел. Тело словно парализовало. Я ненавидел её в тот момент. Она была хуже чесоточного клеща, хуже плеши на голове в юности. Я искренне желал ей тяжкой смерти. И чтобы у её гроба не было ни одного человека, который отдал бы часть своего сердца вместе с ней в землю.

В каждом учебном заведении есть пара-тройка замечательных профессоров – добрых, отзывчивых, с чувством юмора. Но это правило не распространялось на мой сраный университет. Здесь были одни моральные и физические уроды, которые не вызывали ничего, кроме злости. Чёртовы хренососы.

К моему великому несчастью, Лафортаньяна была не просто не в настроении. Она была как разъярённый медведь-шатун, внезапно вывалившийся из тёмного леса на улицы гниющего города.

Роза сидела рядом и молча что-то чирикала в своей тетради. Передо мной выступило четыре человека. Честно, я пытался вникнуть в то, что несли эти олухи, но не мог. Мой мозг отказывался воспринимать информацию.

– Прей! Идите к доске! – наконец прозвучало моё имя.

Я вздохнул, взял свой листок, больше похожий на туалетную бумагу с каракулями, и поплёлся к доске. Оттуда, с этого «эшафота», Роза казалась удивительно живой. Я поймал её взгляд и улыбнулся, вспоминая, как пару часов назад она едва не свела меня с ума. На секунду я даже забыл о присутствии Лафортаньяны.