Дарина Грот – Ангелы (страница 20)

Роза остановилась в паре сантиметров от меня и соблазнительно закатила глаза. Её лицо было бесподобным – гладкая мраморная кожа, нежный изгиб шеи. Мне отчаянно захотелось дотронуться, но я не мог заставить руку пошевелиться. Будто парализован. Её огромные, бездонные глаза цвета штормового океана затягивали меня, и я тонул, захлёбываясь безумием, что плескалось на самом их дне.

– Поцелуй меня…

Божественная просьба. Нежный, почти неслышный шёпот, который я хотел слышать всю свою жизнь. «Поцелуй меня». Да я чуть не кончил от одной только этой фразы, от глаз, которые умоляли, от её рук, что уже внаглую скользили по моей груди. Дыхание спёрло. Веки тяжело опустились, и я наконец прикоснулся к её мягким, податливым губам.

Жизнь? Смерть? Всё это – полная херня по сравнению с тем, что я испытал в тот момент. Ни один наркотик, ни один сон, ни одна самая заветная мечта не могли сравниться с этим чувством. Беспокоился ли я, что вся эта безумная оргия происходит в мужском туалете грёбаного университета? Да я плевал на этот университет так, как никогда ни на что не плевал! Меня совершенно не волновало, что кто-то может войти. И, кажется, Розу тоже.

Я касался её и думал, что трогаю входную дверь в рай, которого не существует. Её тело обжигало пальцы, но я не мог оторваться. Впервые в жизни я хотел схватиться за раскалённый металл и никогда его не отпускать. И плевать на ожоги четвёртой степени.

Она горела. Полыхала в моих объятиях, а я лишь наслаждался этой всепоглощающей пылкостью. Я сорвал с неё последнюю одежду – и заполучил в свои руки сами небеса.

Кто-то мечтает побывать в космосе? Покружиться среди миллиардов маленьких звёзд, среди туманностей и галактик? А я там был. Без ракеты, без скафандра, без всякой подготовки. Я был в его бархатных долинах, я видел Млечный Путь. Я видел всё, пока держал в руках её тело – нежное, податливое, нереальное тело Розы.

Она кричала. Кричала так, что я сходил с ума, и в моём личном космосе это раздавалось ошеломительным, оглушительным эхом. Я слышал её и с радостью поддавался на эти сладкие провокации. Слышал ли кто-нибудь ещё эти крики? Повторюсь: мне было плевать. Я любил эту девушку. Я забыл о ссоре, о брате, о самом факте его существования. Я забыл обо всём. Роза, словно волшебный ластик, стирала мою память, тая в моих объятиях. Я любил её. Очень.

Во время нашей оргии в туалет никто не входил. А может, и входил, но мы просто не заметили. Да и какая, к чёрту, разница?

Мы сидели на холодном кафельном полу, совершенно голые, и курили, нарушая сразу все мыслимые правила. И наслаждались этим. Я чувствовал себя богом. Или дьяволом. Кем-то всесильным, переполненным до краёв энергией и какой-то извращённой идиллией. Я был самым мощным существом во вселенной, потому что рядом со мной был ключ, дающий эту силу. Роза. Цветок с шипами, который раздирал мои ладони в кровь, но раз уж я сорвал его, то не собирался отпускать. Мне нравилась эта боль.

– Мы безумцы, – прошептала она, усмехнувшись и выпуская струйку дыма к потолку. Я проследил за сизым облачком и улыбнулся в ответ.

– Почему? – я чмокнул её в макушку, вдыхая запах её волос, смешанный с запахом секса и сигарет. Она не ответила, лишь улыбнулась. Я не видел, но знал – по её довольному лицу сейчас блуждала та же улыбка, что и по моему.

– Ты забыл, где мы? – наконец спросила она, поднимая на меня свои огромные голубые глаза.

– Начисто, – усмехнулся я, крепче прижимая её к себе. – Ты заставила меня забыть обо всём. И, по-моему, нам пора валить отсюда.

– Да, – она уткнулась носом мне в грудь и сладко вздохнула. – Причём побыстрее.

– Не могу не согласиться. – Я вскочил на ноги и протянул ей руку.

Пока она, не стесняясь, натягивала на себя спортивную форму, я просто наслаждался видом. Даже сейчас, когда мозг, казалось бы, должен был включиться, я не думал о том, что кто-то может войти. Мне было плевать на остатки сигаретного дыма и витающий в воздухе запах бешеной страсти.

Смысла идти на физкультуру уже не было, поэтому мы направились в столовую.

Взяв по дешёвому завтраку, мы сели за пустой столик. Роза, словно не ела год, жадно набросилась на сэндвич. Я же к своей еде даже не притронулся. Просто сидел, сложив руки на груди, и с совершенно идиотской улыбкой наблюдал, как она уплетает хлеб с сыром.

Почему она так поступила? Это был единственный вопрос, на который я отчаянно хотел получить ответ. И именно в этот момент я вдруг почувствовал, что я – нечто большее, чем просто кусок недоразумения или недоумок. Но этот вопрос… «Почему?»… он преследовал меня после каждого её поступка, неважно, хорошего или плохого. Почему я не мог просто жить, просто быть счастливым, не задавая себе эту бесконечную чушь?

– Почему ты не ешь? – спросила она, оторвавшись от еды. Я улыбнулся и склонил голову набок.

– Твой образ не выходит из головы… твоё появление в туалете… – я медленно пересел к ней на соседний стул, сокращая дистанцию. Мне снова хотелось её коснуться, обнять, поцеловать. – Давай плюнем на пары и поедем домой?

– Ты с ума сошёл? – Роза округлила глаза, в которых прагматизм мгновенно убил всю недавнюю страсть. – Гавриил, ты забыл? Следующая пара у Лафортаньяны! Семинар!

– Я знаю, Роза. И не просто семинар, – вздохнул я. – Это мой последний шанс сдать ей долг. Буду читать доклад.

– Что? – на её лице промелькнула усмешка. – Ты? Доклад? О чём?

– О житии святых… метафорично, пока что! – я криво улыбнулся. – Я, честно, полночи готовил этот бред. Не хочу завалить первую же сессию.

– Ну и о каких прогулах ты тогда говоришь? Ты обязательно должен пойти!

– Да знаю я… знаю. Это просто мечты, – я откинулся на спинку стула. – Прекрасные мечты о том, как было бы здорово прогулять этот мерзкий университет.

Мне хотелось добавить ещё кучу гадких прилагательных, описывающих мою ненависть к этому дряхлому болоту. Но я не мог. При Розе я не мог произносить гнусные слова – мне казалось, что она девственно чиста, и я не имею права засорять ей голову этой грязью.

– Пойдём, «мечтатель», покурим, – предложила Роза, вытирая крошки с губ. Я молча кивнул, собрал мусор со стола и, идя позади неё, выбросил его в урну.

До начала пары оставалось минут двадцать. Я стоял и вдыхал терпкий табачный дым. За короткое утро я скурил уже неприлично много, но возвращаться в университетские стены всё равно не хотелось.

Роза уткнулась мне в грудь, её плечи мелко подрагивали от утреннего холодка. Я обнимал её, пытаясь согреть. Так мы и стояли молча в курилке, впитывая стылый воздух. Порой мне совсем не хотелось с ней разговаривать. Мне безумно нравилось просто стоять и чувствовать её рядом. К тому же я начинал нервничать. Я ненавидел выступать с мудацкими, идиотскими докладами перед людьми, которым абсолютно насрать – и на тему, и на меня.

Я уже отчётливо видел эту картину: аудитория, набитая студентами, которых учёба интересует в последнюю очередь. Они тихо вертятся, перешёптываются и ржут. А ты, как ничтожное создание, стоишь у доски с бледной рожей и потными ладонями, пытаясь понять: они ржут над тобой или им просто хочется ржать?

Ну, чёрт со студентами, у них есть всего пять-шесть лет, чтобы от души поржать. Но вот профессор… Сидящий за спиной с надменной мордой и что-то чиркающий в своей кипе бумаг – вот что по-настоящему жутко. Причём его идиотские каракули не имеют никакого отношения к докладу. И получается, что больше всех насрать именно ему. Для профессора время докладов – это сонный час, когда нужно просто делать вид, что слушаешь херню, которую несёт студент, и следить, чтобы остальные уродцы в аудитории не спалили универ. Эти мысли угнетали. Они душили.

На кой чёрт заставлять несчастных студентов сочинять эти бредни сумасшедшего, чтобы потом все мучились? Чтобы руки не потели, когда с людьми разговариваешь, и рожа не бледнела? Может, это и развивает какой-то навык, но это же невозможно, когда всем вокруг насрать!

В итоге вырабатывается другая привычка. Университет не убивает боязнь выступать перед людьми, он культивирует тотальный пофигизм. Меня не слушают – плевать. На меня не смотрят – плевать. Я облажался – плевать. Начиная с университета, из молодёжи целенаправленно делают живых роботов, убивая одну эмоцию за другой. Весь мир давно насрал на себя и с наслаждением пребывает в этом чудном говнеце. Так чего ж я так расстраиваюсь? Если везде одна и та же однородная масса – надо радоваться! Нас просто учат быть частью этой массы, не обращая внимания на то, что масса эта – говно.

– Где ты был? – в курилке материализовался Люцифер с красной, как помидор, рожей. Видимо, знатно побегал на физкультуре. – Бакасо сегодня просто сатана! Всю группу загонял!

– Мы завтракали, – ответила вместо меня Роза.

– Да, – подтвердил я, не вдаваясь в подробности.

– Засранцы! Бросили меня одного… – он махнул рукой. – Ну да чёрт с этим! Там была девушка из 2-В. Кажется, я влюбился! – Люцифер наконец прикурил сигарету, и его лицо расплылось в блаженной улыбке.

Я усмехнулся. После незабываемого секса в туалете моё настроение было на такой высоте, что даже мерзкая физиономия Люца не могла его испортить.

– Ты не можешь влюбиться, – сказал я, крепче прижимая к себе Розу. – Ты вообще знаешь, что это такое? Слышал слово «любовь»?