Дарина Грот – Ангелы (страница 2)

Люц – так я называл своего брата. Стоило чуть громче произнести его полное имя на улице, как на «Люцифер!» помимо него оборачивались всякие бабушки и начинали с ужасом в глазах отчаянно креститься, как будто действительно увидели дьявольское отродье. В публичных местах я старался не использовать это магическое имя, заставляющее всех впадать в ужас. К моему великому удивлению, не все знали, кто такой на самом деле Люцифер. А подходить и каждому объяснять, что этот человек не сын дьявола, не сатана и не чёрт, а мой брат, которого назвали в честь «сына зари», мне не хотелось. Народ всегда лучше знает, кто есть кто, для чего и зачем. Поэтому – Люц. Хотя вот девчонкам наши имена нравились.

В том баре Люц мгновенно нашёл женскую компанию и вовлёк в неё и меня. В нём было столько харизмы, столько чёртовой харизмы, что мне хотелось оторвать половину и выкинуть, чтобы ошеломлённые пьяные дамы закрыли свои рты и перестали ловить ими мух. Порой мне приходили мысли о том, что я просто завидовал брату, а он, словно зная об этом, любил косо смотреть на то, как я тускнею в его огромной тени.

В такие моменты во мне бушевали две личности. Одна настойчиво доказывала мне, что всё это неважно и, по сути, мне вообще должно быть наплевать на поведение брата. Вторая же, напротив, выказывала своё недовольство: как это так, мы же близнецы! Почему все лавры достаются только ему? Эта вторая часть мысленно провоцировала меня на какие-то действия, доказывающие всем, что я ничем не хуже своего брата. Но я всё время отбрасывал эти затеи.

Люцифер – человек на открытой ладони. Он всегда был открыт, и если пытался что-то скрыть, его выдавали поступки – им всё время что-то двигало. Я же был скорее ментального склада. Всё, что я мог бы сделать, обычно не выходило за пределы моего воображения. Я мог представить себе всё что угодно, брат же делал всё что угодно.

И вот я смотрел, как он веселится с девушками, как заводит новых друзей, – и мне становилось тошно. Возникали естественные желания вроде того, чтобы стать единственным человеком с таким лицом. Но что я мог сделать? Мне оставалось наслаждаться и гордиться братом, в душе ненавидя его и глядя на его счастливую, беззаботную жизнь. Да меня просто бесило, что он умел каждый убогий день превратить в одну цельную, безоблачную жизнь, а я мог оставаться только её тенью. Я никогда не задавался вопросом, как брат относится ко мне, – на его отношение мне было наплевать. Я всё время интересовался исключительно своей жизнью.

Понаблюдав за братскими успехами и весельем, я незаметно вышел из бара и направился домой. По пути я хлестал пиво, не боясь появления патруля, и думал обо всём, что роилось в голове, – обо всём, кроме университета. Мысли об учёбе не хотели посещать мою голову, зато там всё время плавали картины, на которых чётко прорисовывалась глупая война между мной и Люцифером за место под солнцем – извечная борьба непонятно за что.

Также я думал о том, что, как полный кретин, собираюсь потратить пять лет впустую, так как учиться там, где «надо», не хочется, а хочется там, где «хочется». Но я должен был закончить этот вуз, то есть выкинуть 1826 дней в помойку, из которой ничего уже нельзя будет вернуть, да ещё и рядом со своим «потрясающим» братцем. Мне так этого не хотелось.

Именно в тот момент я осознал, что было даже неплохо, что нашей матери нет с нами. Она бы жутко нервничала, гладила рубашки и пыталась сделать ненавистные проборы на наших головах. А потом, перед входной дверью, она долго бы целовала Люцифера в лоб, повторяя всё те же напутствия и наилучшие пожелания, совершенно забыв обо мне. Меня больше устраивало то, что до нас обоих никому нет дела.

Я вошёл в дом, захлопнув за собой дверь, и поставил бутылку с недопитым пивом на комод. Мне не хотелось его больше пить. Странная всё-таки вещь: пока ошиваешься на улице, можно выпить тонны жёлтого пенного напитка, но как только оказываешься дома, он начинает напоминать мочу, которой, оказывается, ты уже вдоволь нахлебался.

Я скосил глаза на бутылку на комоде и пошёл наверх, в свою спальню.

Комната брата была рядом с моей, их разделяла общая ванная. Размер помещений был одинаковым, но внутри всё было по-разному. И на этот раз выигрывал я. Комната брата была слишком загромождена различными приблудами типа пуфиков, буддийских ковриков и тяжёлых тёмных штор, которые визуально съедали пространство. А ещё там стоял письменный стол неимоверных размеров. Вот чего я не мог понять, так это зачем ему огромный стол, если он даже не знал, в какой руке надо держать ручку. Но потом всё стало ясно: на этом огромном столе скапливались такие же огромные кучи мусора – бумаги, пепельницы, которые не вытряхивались с рождения нашей бабушки, зажигалки и тому подобный хлам. Шикарный стол являлся не чем иным, как пристанищем для мусора. Короче говоря, одна большая помойка, именуемая «творческим беспорядком».

Ха! «Творческий беспорядок»! Я бы мог это понять, если бы Люцифера звали Сальвадор, а его фамилия была бы Дали – тогда «творческий беспорядок» имел бы место. Но у девятнадцатилетнего парня это называется «помойка»! Меня так удивляло, что он ещё умудрялся водить в свою конуру девушек, бывало, что даже приличных. И видимо, их никак не шокировали ни грязные тарелки, ни мятые рубашки, ни валяющиеся по всей комнате носки – я уж не говорю об их чистоте. В Люцифере было что-то, что полностью перекрывало вид на весь этот ужас.

На моей же территории всё выглядело совсем иначе. Я приверженец чистоты, и в моей комнате было крайне проблематично найти грязные носки, немытую посуду с плесенью, вековые окурки в пепельнице… как, впрочем, и девушек с друзьями. Возможно, успокаивая себя, я всегда говорил: «Нет друзей и лишних людей в комнате – значит, нет пуфиков, «бычков», грязных тарелок и бардака на столе». Как обычно, я старался убедить себя, что жить так, как я, – нормально. Что ж страшного в том, чтобы жить в чистоте? Просто в юности все почему-то больше любят беспорядок – видимо, потому, что в головах у них такой же бардак.

Я завалился на кровать и стал пристально изучать ночной потолок с бегающими по нему световыми шариками. На самом деле эта часть комнаты интересовала меня меньше всего. В тот момент я и сам не понимал, что именно меня интересовало. Хоть взгляд и был устремлён вверх, мысли витали где-то на другой планете. И во время этих блужданий моя мозговая активность плавно погрузилась в сон.

Мне снилась какая-то белиберда, никак не связанная с началом учебного года. Как ни странно, ни я, ни брат не беспокоились, не нервничали и не ждали с предвкушением первого дня в университете. Сквозь сон я слышал, как Люц вернулся среди ночи, и не один – женский писклявый голос, словно противный комариный писк, блуждал по дому. Я хотел проснуться, но не мог. В моём сне в тот момент творился настоящий сюрреализм, перемешанный с жестокими гранями постимпрессионизма. Разве можно было оторваться от таких вопиющих картин из-за надоедливого комариного визга, в очередной раз принесённого в дом моим братом-донжуаном? Я не видел для этого причин.

***

Утром, когда я чистил зубы, Люцифер ворвался в ванную с видом обезумевшего старикашки и вытаращил на меня больные глаза. Я замер, прикусив зубную щётку, и прищурился, не понимая, что творится с моим единственным родственником. Я догадывался, что ему будет плохо после «удачной» ночи, которой как таковой и не было из-за спящего комара в его бардачной кровати, но никак не ожидал, что он сойдёт с ума.

– Мы проспали, да?! – взревел он как медведь, окунув меня в утренний перегар вчерашних сливок.

Я зажмурил один глаз – мне показалось, что слизистая не выдержит жгучей боли, – и демонстративно помахал рукой перед носом, слегка поморщившись.

– Нет, – буркнул я в ответ, вытащив щётку изо рта.

Брат усмехнулся и хлопнул меня по плечу. Затем он опёрся руками о раковину и стал пристально разглядывать наши отражения в зеркале, периодически усмехаясь.

– Сейчас мне кажется, что мы не то что не близнецы, а вообще не братья. И это в первый-то день! – улыбнулся Люц, оттягивая нижнее веко и рассматривая белок, покрытый красными кривыми линиями, словно корнями многолетнего дерева.

Я улыбнулся. Похмелье коснулось меня меньше, чем его, потому что я ушёл раньше. Пьянка – как казино: лучше уйти вовремя, чем пропить все деньги, мозги и лицо. Результат вчерашней игры был налицо. Хоть мы с братом и часто бывали в состоянии утреннего похмелья, в то утро я был рад, что вчера не остался. Люцифер был весь помятый, лицо, как мне показалось, слегка синего цвета, глаза красные, волосы – как колтуны у кошки. Честно, я злорадствовал в душе: первый учебный день – и между нами можно было найти несколько отличий. А это значит, что каждого из нас заметят как индивидуальность и будут знать, кто из нас каким может быть.

Я взглянул через его плечо – на кровати нежилась симпатичная девушка. Ей явно вставать не хотелось, да и Люц не особо беспокоился о её присутствии. Заметив мой взгляд, он захлопнул дверь и посмотрел на меня, как отец на маленького ребёнка, застуканного за просмотром порнографии.

– Ты собираешься оставить её здесь? – невозмутимо спросил я и снова засунул щётку в рот.